Однажды на Бейкер-Стрит

—Уотсон, вы никогда не задавались вопросом, почему мы до сих пор не обсудили некоторые… моменты? — голос Шерлока Холмса  был низким, но каждое его слово отзывалось во мне. Шерлок остановился передо мной.  —Моменты?- я попытался сделать вид, что не понимаю, но голос дрогнул, выдавая волнение. —Да.  Когда вы смотрите на меня так, будто я — одна из загадок, которую вы не можете разгадать. Или когда я чувствую, как вы задерживаете дыхание, когда я подхожу слишком близко,—Шерлок наклонился, его губы почти касались моего уха.—Вы думаете, я этого не замечаю? Я вздрогнул, но не ответил. Кто не знает, что Шерлок Холмс всегда замечает больше, чем кажется. —Вы стали отдаляться, — продолжил Шерлок. Его глаза, холодные и пронзительные, уставились на меня.—Вы избегаете меня. Я бросил на него быстрый удивленно-испуганный взгляд. —Мой дорогой Уотсон!-заметив это, начал Холмс. —Возможно, вы не самая светлая голова, но зато непревзойдённый проводник света!—глаза его заблестели, впалые щёки слегка зарумянились. На мгновение на лице отразился огонь его беспокойной, страстной натуры. Однако, через считанные секунды лицо его вновь стало бесстрастным.  Чувствуя бешеное биение сердца, я молчал. Помните момент в нашем с Холмсом деле «Три Гарридеба»? Хотелось бы вновь вспомнить его… В мгновение ока Эванс выхватил из-за пазухи револьвер и дважды выстрелил. Я почувствовал, как мне обожгло бедро, словно к нему приложили раскаленный утюг. Послышался глухой удар — это Холмс обрушил свой револьвер на череп бандита. Я смутно видел, что Эванс лежит, распростершись на полу, и с лица у него стекает кровь, а Холмс ощупывает его в поисках оружия. Затем я почувствовал, как крепкие, словно стальные, руки моего друга подхватили меня — он оттащил меня к стулу. —Вы не ранены, Уотсон? Скажите, ради Бога, вы не ранены?  Да, стоило получить рану, и даже не одну, чтобы узнать глубину заботливости и любви, скрывавшейся за холодной маской моего друга. Ясный, жесткий взгляд его на мгновение затуманился, твердые губы задрожали. На один-единственный миг я ощутил, что это не только великий мозг, но и великое сердце… Этот момент душевного раскрытия вознаградил меня за долгие годы смиренного и преданного служения. —Пустяки, Холмс. Простая царапина. Перочинным ножом он разрезал на мне брюки сверху донизу. -Да, правда, слава Богу! — воскликнул он с глубоким вздохом облегчения.  —Только кожу задело. — Потом лицо его ожесточилось. Он бросил гневный взгляд на нашего пленника, который приподнялся и ошарашено смотрел перед собой.  —Счастье твое, негодяй, не то, клянусь… Если бы ты убил Уотсона, ты бы живым отсюда не вышел.  У нас с ним в ту пору установились довольно своеобразные отношения. Он был человек привычек, привычек прочных и глубоко укоренившихся, и одной из них стал я. Я был где-то в одном ряду с его скрипкой, крепким табаком, его дочерна обкуренной трубкой, справочниками и другими, быть может, более предосудительными привычками. Там, где речь шла об активных действиях и ему нужен был товарищ, на выдержку которого можно более или менее спокойно положиться, моя роль была очевидна. Но для меня находилось и другое применение: на мне он оттачивал свой ум, я как бы подстегивал его мысль. Он любил думать вслух в моем присутствии. Едва ли можно сказать, что его рассуждения были адресованы мне — многие из них могли бы с не меньшим успехом быть обращены к его кровати, — и тем не менее, сделав меня своей привычкой, он стал ощущать известную потребность в том, чтобы я слушал его и вставлял свои замечания. Никогда я не забуду возвращение Шерлока Холмса и дело «Пустого дома». Я предполагал, что мы едем на Бейкер-стрит, но Холмс приказал кучеру остановиться на углу Кавендиш-сквера. Выйдя из экипажа, он внимательно осмотрелся по сторонам и потом оглядывался на каждом повороте, желая удостовериться, что никто не увязался за нами следом. Мы шли какой-то странной дорогой. Холмс всегда поражал меня знанием лондонских закоулков, и сейчас он уверенно шагал через лабиринт каких-то конюшен и извозчичьих дворов, о существовании которых я даже не подозревал. Наконец мы вышли на узкую улицу с двумя рядами старых, мрачных домов, и она вывела нас на Манчестер-стрит, а затем на Блэндфорд-стрит. Здесь Холмс быстро свернул в узкий тупичок, прошел через деревянную калитку в пустынный двор и открыл ключом заднюю дверь одного из домов. Мы вошли, и он тотчас же заперся изнутри. Было совершенно темно, но я сразу понял, что дом необитаем. Голый пол скрипел и трещал под ногами, а на стене, к которой я нечаянно прикоснулся, висели клочья рваных обоев. Холодные тонкие пальцы Холмса сжали мою руку, и он повел меня по длинному коридору, пока наконец перед нами не обрисовались еле заметные контуры полукруглого окна над дверью. Здесь Холмс внезапно повернул вправо, и мы очутились в большой квадратной пустой комнате, совершенно темной по углам, но слегка освещенной в середине уличными огнями. Впрочем, поблизости от окна фонаря не было, да и стекло было покрыто густым слоем пыли, так что мы с трудом различали друг друга. Мой спутник положил руку мне на плечо и почти коснулся губами моего уха. Надо ли описывать мои чувства и волнение в этот момент!  Дорого мне то, что чаще всего называл меня Холмс «Мой дорогой Уотсон». Перечитайте мои записки и поймете, что эта фраза появляется примерно в 2/3 историй, иногда несколько раз в рамках одной.  Я не считаю себя глупее окружающих, но, когда я имею дело с Холмсом, меня постоянно преследует ощущение собственной тупости. Но вернусь к моему с ним разговору.  —На правах друга, на правах того, кто волнуется за вас, я спрашиваю, что сделало  вас таким? —О, Уотсон, ничто, поверьте мне. Я сам себя сделал.  Я ни на что даже не надеялся уже, но Холмс  продолжил: —Но вы, Уотсон, меня изменили. С вами я реже надеваю холодную маску и показываю свои эмоции и..,—Холмс замялся, подбирая слова,-и чувства,-выдохнул он. Шерлок Холмс никогда не перестает меня удивлять.  Он раньше всегда говорил о нежных и каких-либо еще чувствах не иначе, как с презрительной насмешкой, с издевкой. Нежные чувства были в его глазах великолепным объектом для наблюдения, превосходным средством сорвать покров с человеческих побуждений и дел. Но для изощрённого мыслителя допустить такое вторжение чувства в свой утончённый и великолепно налаженный внутренний мир означало бы внести туда смятение, которое свело бы на нет все завоевания его мысли. Песчинка, попавшая в чувствительный инструмент, или трещина в одной из его могучих линз — вот что такое, как думал я, была бы любовь для такого человека, как Холмс. Однако, ситуация во время раскрытия дела «Три Гарридеба» дала мне надежду, и эта надежда сейчас снова проснулась. —Уотсон, вы сделали меня человечнее. Заставили хоть иногда давать волю чувствам и эмоциям. Вы сдерживали моё желание закурить, вколоть запретный препарат. Вы научили меня любить. Я не могу без вас, Джон.  Впервые Холмс назвал меня по имени. —Я не могу без тебя,-продолжил он,-Джон. Мы все это видим, но.. —Не наблюдаем,—продолжил я его постоянную фразу, ставшую уже родной.  Я всегда старался скрывать свою любовь к Шерлоку Холмсу. Но в этом момент я понял, что другого шанса раскрыть все карты уже не будет.  —Холмс,—начал я. Он посмотрел мне в глаза, и я осекся.—Шерлок. Ты для меня больше, чем напарник и друг. Я влюблен.  Глаза Шерлока Холмса хитро блеснули.  —Я знаю,—спокойно произнес он, проводя пальцем по моей щеке и чуть наклоняясь еще ближе. Мгновение. Губы Холмса накрыли мои. Вся моя жизнь сейчас и всегда была на Бейкер-стрит, 221B