пока Курортный спит

В Курортном тихо. Наде кажется, что даже сами курорты затихают — они то ли отдыхают от постоянного потока постояльцев, которые хотят купаться в песке, то ли предчувствуют наступление холодов. И вовсе не тех, которые связаны с понижением температуры. В Курортном тихо. Часы показывают полночь, Надя трет глаза почерневшими от заполнения документов пальцами, берет чайную ложку, чтобы насыпать сахар в уже остывший мерзкий черный чай, но руки трясутся мелко и неприятно — сталь внутри женщины сегодня дает сбой. Сахар из ложки рассыпается на потрепанный стол из темно-коричневого дерева, вместе с тем рассыпаясь и на бумаги. В них — отчеты, сведения о пострадавших и умерших, прикрепленные скрепками черно-белые фотографии, комментарии родственников. И ни одного подозреваемого. Надя делает глубокий вдох, почти до боли сжимая зубы. Она не даст стали и стойкости пропасть. Они не могут давать сбой. Не с ней. Не тогда, когда людям вокруг нужна помощь. Людям всегда нужна помощь. Людям всегда нужна надежда. А Надежда — это она сама. В отделении скрипят двери, а на улице в тишине гавкает собака — Надя почти уверена, что это овчарка их сторожа, который сейчас — она тоже почти уверена — крепко спит в своем кресле и почесывает вываливающийся из одежды живот. Мысли крутятся в голове слишком быстро. Мысли поглощают Надю без остатка — вот-вот, и мир схлопнется, потому что не выдержит такого напряженного мыслительного процесса. Наде бы думать про тела, про улики, про опий, про рыжий цвет и про маньяка. Наде бы думать о том, как она раскроет преступника и поедет в Москву, выйдет на сцену — хотя черт знает, позовут ли — и получит медальку за доблестное сражение за собственную страну и за безопасность ее жителей. Наде бы думать о чем угодно. О чем угодно — только бы не о Бокове. Не о том, что он пообещал в девять прийти в «Дельфин», но так и не появился. Ни в девять десять, ни в девять двадцать, ни в девять тридцать одну. Да и дальше — Надя уверена — тоже. «И ладно», — именно об этом «ладно» Надя думает, когда снимает, наконец, тесный пиджак и расстегивает на рубашке верхние удушающие пуговицы. И ладно — никто ничего никому не обещал. И ладно — никто не обязывал давать Жене последнюю сигарету и курить ее на двоих. И ладно — никто не говорил, что Боков держит обещания. И ладно — никто не говорил, что Боков — принц на белом коне. Никто такого не говорил. Но никто и не запрещал мечтать. В Курортном тихо. В Курортном не мечтают. Но Надя — да. Вдалеке скрипят двери, сторож, кажется, просыпается и шаркает ногами по коридорам, овчарка на улице рычит почему-то, крупицы сахара продолжают лежать на бумагах. Новая пачка открывается одним движением руки, сигарета выверено и быстро оказывается зажатой между сухих и потресканных губ. Зажигалка предательски трещит, не давая огонек. — Блять, — женщина сжимает пальцами костяшку носа, дышит и думает. Думает, думает, думает, думает. Тик. Так. В Курортном идут часы. Тик. Так. Зажигалка сломанной лежит на столе. Тик. Так. Собака во дворе перестает рычать. Тик. Дверь напротив Нади скрипит, ручка движется вниз. Так. Она открывается, и на дверной проем облокачивается боком Боков. Боком Боков. Забавно. Тик. Так. У Нади уголки губ подрагивают — от усталости любая дурацкая шутка воспринимается как самый искрометный юмор. — Надь. В Курортном не тихо. В Курортном перестало быть тихо, когда сюда приехал Боков. Женщина опускает глаза, бегая взглядом по столу в поиске спичек — сигарета то до сих пор лежит в зубах и наверняка очень хочет быть наконец подожженной. Но спичек, конечно, нет. — Надь, — она слышит, как половицы скрипят — мужчина, кажется, начинает делать шаги. Надя знает, что ставить ставки — это плохо, но тут она готова поставить, потому что она не проигрывает никогда: она вот-вот заплачет. Слезы собираются где-то в уголках глаз, предательски желая выпрыгнуть наружу. Надя это ощущение уже и забыла вовсе. Но вот — приехал Боков, и вспомнила. — Ты нахер сюда пришел? — она на Женю не смотрит упорно — не хочет показывать слабость. Не. Хочет. Она хочет курить. Чтоб до головокружения, до выкашливания легких, до учащенного пульса и до мерзкого привкуса табака на языке. — Зажигалку тебе принес, — Боков садится на ее стол. Он горбится, стучит пальцами по уставшим от жизни джинсам и достает из кармана зажигалку, щелкая ей и поднося огонек к чужому лицу. Надя отворачивается, смотря в окно — во дворе и правда свободно бегает овчарка. Она немного на собаку злится — могла бы никаких Боковых в отделение не пускать. Предательница. — Ну дай, Надь. А потом Надя чувствует холодные пальцы на своем подбородке, чувствует, как ее голову поворачивают мягко, но уверенно, чувствует, как кончика сигареты касается огонь и как бумага быстро начинает тлеть. Надя прикуривает. Боков не убирает руку. — Блять, Боков, ты ж сказал: в девять на «Дельфине», — Надя вздергивает подбородок специально. Холодные пальцы исчезают. — И я была, сука, в девять на «Дельфине». Сидела в костюме и в серьгах золотых, кофе пила, на море смотрела — пиздец романтика, согласись? — женщина жмурится, делает очередную затяжку и голову, наконец, поднимает, взглядом со следователем сталкиваясь. Слезы уходят, скатываясь двумя дорожками по щекам. Женя смотрит в ответ неотрывно. И за слезами следит. — Я хотел обсудить с тобой штуку одну. Там проститутка… — Блять, Боков! — Надя резко взмахивает руками и поднимается из-за стола четким и быстрым движением. Настолько четким, что роняет случайно сигарету прямо на стол. Вместе с сахаром на документы теперь рассыпается пепел. — Сука, — она суетится, стряхивает пепел на пол, дует на бумаги, оценивая масштаб катастрофы, поднимает сигарету и опять зажимает ее в зубах. — Ты проститутку со мной обсудить хотел? Любку, да? — Да, — у Бокова голос срывается, хозяина своего подставляя явно. Нервничает. Ну хоть в этом Надя не одна. — Пиздец вовремя, Жень, — сигарета обжигает пальцы, она выбрасывает ее в пепельницу, хватает пиджак со стула и направляется к выходу. Почти уверенно. Почти. Надя ничего не успевает понять. Ее за руку хватают сзади и на себя разворачивают, талию обхватывают почти грубо и губами к ее губам прижимаются, ударяясь почти и притягивая к себе. Она ничего не успевает понять, когда закрывает глаза и так долгожданно прихватывает губами чужую нижнюю. Она ничего не успевает понять, поэтому отстраняется, упирается руками в грудь мужчины и поднимает на него взгляд. Надя не знает, что выражают ее глаза, но чужой мятущийся и неспокойный взгляд она видит слишком явно. — Я пришел, чтобы сказать, что из окон «Дельфина» без двадцати девять увидел, как долбоеб какой-то тащит еле живое тело девушки к воде. Ну и че — я и пошел, объяснил мужику, что делать так не надо, девчонку в «Дельфин» принес на руках, ее знают там, оставил ее, мужика повез на пирс, поболтал там, — Боков руку с талии не убирает, даже вторую перекладывает, не собираясь, видимо, отпускать. — Вернулся потом. Тебя не было уже. Но я очень хотел быть на «Дельфине» в девять. Прости, Надь. В Курортном тихо. В Курортном лишь сердце Нади бьется как-то оглушительно громко, осознавая такую дурацкую и ненужную влюбленность. — Придурок, — женщина выдыхает, делает шажок крошечный, сокращая расстояние до непозволительного уже. — А что это было только что? — она руки — все еще подрагивающие — опускает на чужие плечи, сжимая мешковатую ткань серой обыкновенной кофты. — Это было «спасибо» за вчерашнюю сигарету, — Боков глаза щурит — Надя этот его жест уже выучила наизусть. — Ты издеваешься? — кончики носов сталкиваются будто случайно. Воздух теперь разделяется на двоих. — Я думала, следователи умеют говорить правду. — Правда в том, Надя, что очень тебя поцеловать хочу. Давно уже, — у Бокова голос хриплый, он пахнет сигаретами и отчаянием, он пахнет вечным погружением во тьму и злость, он пахнет отсутствием возможности из этой злости выбраться. Но Наде этот запах, вопреки всему, нравится до безумия. — Такая правда нравится мне чуть больше. И Женя ее целует. Прихватывает верхнюю губу, тянет ее на себя, отпускает с громким и пошлым, прости господи, звуком, а в Курортном ведь тихо, в Курортном за чужими поцелуями наблюдают все. Надя улыбается. Она улыбается, когда отвечает на поцелуй, когда обнимает мужчину за шею, когда легко прикусывает чужую нижнюю губу. В Курортном тихо. Внутри — шумно. Внутри — трещина, через которую пробивается свет.