1943 год

      От Эриха пахло молоком и чем-то неуловимо сладким: шоколадом, карамелью. Детством. Он приходил вечерами в тёплом вязаном сером свитере, подаренном бабушкой Герти на минувшее Рождество, и чёрных, с налипшей рыжей кошачьей шерстью, штанах. Он всегда садился на пол у большого письменного стола, что был завален толстыми скучными, на взгляд ребёнка, книгами и журналами, начинал с противным скрипом возить по полу железный игрушечный паровоз. Эрих бормотал под нос себе какие-то фразы, делая остановки у ножек стульев, проводя паровоз по узору ковра, то и дело подбирая ожидавших на цветах-станциях пассажиров: лисиц, зайцев, лягушек. Делал остановку у книжного шкафа, такого большого, со стеклянными дверцами, поднимался и внимательно изучал корешки. С тихим скрипом открывал дверцу. От всех книг тянуло пылью. От некоторых — старостью пожелтевших страниц, но от большинства — новой бумагой, краской типографии. Эрих мог стоять долго, пока не выбирал одну из них.       Сегодня — тонкий большой журнал со второй полки, до которого он дотянулся, лишь встав на цыпочки. Бумага под маленькими детскими пальчиками плотная, с острыми углами. Эрих обычно раскрывал на середине и листал, выискивая большие картинки. На некоторых картинках уже привычные мальчику изображения костей: лучевая, плечевая, бедренная, большеберцовая. Он искал череп. Сегодня ему хотелось увидеть вблизи жутковатый череп, который в упрощённом виде изображали морские разбойники на своём чёрном знамени. Он долго всматривался в изображение, найденное в самом конце журнала. Водил пальцем по большим сложным словам, напечатанным внизу картинки, старался прочесть, путая буквы, произнося ненужное «h» в середине. Он то и дело поглядывал на сидящего за столом отца. Йозеф был полностью погружён в чтение монографии и не замечал ничего вокруг. Эрих тяжело вздыхал и продолжал листать журнал. В коридоре слышались лёгкие шаги матери. Она не шла, а порхала, будто птичка. Шла своих мужчин звать к ужину.       Шум прибывающего поезда сливался с завываниями холодного ноябрьского ветра. В воздухе стоял запах сырости после прошедшего несколько часов назад дождя и вонь от мокрой собачьей шерсти. Псы характерного чепрачного окраса беспокоились, ходя вокруг «хозяев» на коротких поводках. Дрожали от холода, поскуливали и тревожно, боязливо лаяли, слыша звуки приближающегося состава товарного поезда, до отказа набитого людскими «крысами». Всё громче и громче доносился до сонных, вымотанных рабочим днём солдат гул поезда. Замедлялся состав, слышались резкие окрики командиров. Остановка. Солдаты открывали двери. Тут же вываливала на улицу измученная толпа. Из вагона противно тянуло потом и людскими испражнениями. Люди оглядывались, кричали, звали друг друга и норовили разбрестись по рампе. Псы нервно лаяли, бросались вперёд, чувствуя в хаосе человеческого, казалось бы, нескончаемого потока угрозу, ощущали нервозность «хозяев». Бегали, высматривая похожих друг на друга, как две капли, людей, солдаты. Вытаскивали из толпы неестественно низких и перестраховывались, отводя в стороны людей с заметными, явно не приобретёнными, уродствами.       Негромкий свист разносился на несколько метров, теряясь в взволнованном гомоне толпы. Мужчина, на вид лет сорока, в зелёной тёплой шинели, закутавшись в шарф, как в платок, смешно походя на бабулю, внимательно следил за движениями стоящего на возвышении человека. Тот деревянной палкой указывал то вправо, то влево, не прерывая насвистывания мелодии незатейливой песенки, распределял людей, измученных длинным путём и голодом, жаждой. Разделялась толпа на два неровных строя. Вежливо говорили солдаты с обращавшимися людьми, уверяли, что скоро позволят всем отдохнуть, сопроводят в столовую, дав возможность наесться и напиться, ведь все понимают, как тяжёл был путь. Вдалеке, невидимые в черноте ночи, из труб снова поднялись столбы дыма. В воздухе поплыл запах палёного птичьего пера, словно кто-то смолил тушки куриц. Солдаты оправдывались. Надзор очень строг. Сначала следовало пройти обработку от паразитов: вшей, блох и… «крыс».       Разваренный картофель приятно разваливался во рту от одного еле заметного нажатия. Густой наваристый бульон обжигал язык. Небольшие круглые кусочки колбасок ласкали вкусовые рецепторы. Живот постепенно наливался приятной тяжестью. На плечи наваливалась усталость от прошедшего дня, мысли о сне забирались в разум всё глубже, пугая, заставляя прятаться в самых глубинах удачные формулировки для продолжения статьи. Йозеф бросил написание черновика на середине, лишь закончив предложение. Хотя оно ему не нравилось. Нужно было переписать. — Тебя в школу вызывают, — почти шёпот. Тихий девчоночий голосок мгновенно потерялся за звоном столовых приборов.       Эльза не смотрела на него. Она убирала за ухо каштановые пряди, которые всё норовили окунуться в жирный бульон. Не любила и не плела кос, не собирала волос в тугой конский хвост и бегала распатланная, игнорируя замечания взрослых. Она чувствовала на себе внимательный взгляд отца. Слишком внимательный. Пристальный. Знала, что он прекратил есть и теперь просто подбирал в голове цензурные слова, которые бы позволили выразить всю гамму захвативших его душу эмоций. Эльза иногда слышала, как он порой тихо произносил такие слова, которые им с братом знать ещё рано. Она всё равно знала их и употребляла в кругу друзей, кидала злобно и обиженно в спину учителям. Ей уже было двенадцать. — Мать сходит. Я занят, — тон был холодный и строгий, но Эльза знала, что он умел говорить иначе. Но только не с ними. Не с ней и не с Эрихом. С другими детьми, кого он видел каждый день. О них он заботился и мог допоздна остаться в отделении. На прошлой неделе её класс проходил мед. осмотр, и она видела его в коридоре в холле. Хотела подойти, но тут же себя одёрнула. Он улыбался, что-то говоря малышу лет пяти. Она тогда быстро отвернулась и спряталась в толпе одноклассников. В груди до конца дня противно ныло. — Она тебя вызывала, — недовольно буркнула Эльза. Красивая даже в домашнем застиранном платье, аккуратно убранными в тугую длинную косу, цвета вызревшей на полях пшеницы, волосами, мама положила свою тонкую ручку на правую руку мужа, слегка сжала. Эльза скользнула взглядом по его руке. На ярком свету лампы накаливания чуть поблёскивало кольцо на его безымянном пальце. Эльзе казалось, что так, как отец улыбался и говорил что-то тому мальчику, он также мог общаться с чужой женщиной. Мама наклонилась и что-то быстро, тихо говорила ему на ухо. Йозеф только кивал. Эльза уловила сорвавшееся с губ отца ругательство, тут же потонувшее в неловком кашле. Она бросила взгляд на брата. Эрих так и возил ложкой, выкидывая из тарелки на стол кусочки варёной моркови. — Когда ты наконец прекратишь меня позорить? — было единственным, что Йозеф произнёс, стоило Ирене замолчать. Это был один из тех вопросов, которые задавали родители, с горечью и раздражением глядя на детей. Эльза не решилась поднять взгляд, посмотреть ему в глаза. У неё не было ответа. Также, как и у него, девочка была уверена, не было ответов на все её вопросы.       Она стояла перед ним с копной густых вьющихся волос цвета вороньего крыла. Во взгляде её тёмных глаз не было ни страха, ни свойственной девушкам робости. Она смотрела на него без стеснения, почти с вызовом. Густые чёрные брови, пухлые алые губы, на которых ещё оставались следы помады. Резкие черты лица. Она была, бесспорно, красива. Немки с волосами похожими на солому и ломкостью, и сухостью, и цветом. Красота арийских девушек казалась ему искусственной, извращённой человеком почти до уродства. Ирэн была именно такой.       Девушка перед ним — танцовщица в кабаре или актриса? Какое это имело значение в моменте, когда она стояла перед ним полностью обнажённая, стыдливо прикрывая одной рукой налитые соком молодости груди, а второй — интимные места чуть ниже пояса. Он заметил её на рампе и не мог позволить совершить ужасного кощунства: остричь эти прекрасные волосы, окатить холодной водой и скрыть под бесформенной полосатой робой столь гармонично сложенное тело. Эта девушка, даже без вытатуированного на руке номера, его не боялась, и это даже льстило. От страха, плача, заискиваний доктор уже порядком устал. Он не хотел ломать её невыносимым бытом, скудной едой и тяжёлой работой. Это было бы слишком просто, слишком скучно. Но и такая красота… доктор не мог позволить, чтобы на свет появились столь же очаровательные, непокорные и грязные в своём происхождении дети. — Нам нужно будет с тобой немного поработать, — мягкая улыбка и тихий голос. Звук, бьющейся о раковину струи воды, нарушал тишину. Она отвернула голову, крепко зажмурилась. Не желала на него смотреть. Не хотела понимать, представлять, как всего через несколько минут ледяные от проточной воды пальцы коснутся её тёплого лона.       Опустилась ночь на маленький немецкий городок. Уличный фонарь ярко освещал опустевшую улицу, по которой то и дело пробегали бездомные псы. Грозно мяукали и дрались в тенях кустов, деревьев коты. Эрих лежал в своей маленькой, казавшейся холодной, постельке, укутавшись в тёплое, созданное из овчиной шерсти, одеяло. Не спал. Мелко дрожал. От мальчика исходил запах кислого пота и будто бы заплесневевшего горячего шоколада.       Топот маленьких босых ножек казался оглушительным в тишине спящего дома. Дверь в ту самую комнату, где ещё несколько часов назад он увлечённо катал в паровозике зверушек по замысловатому узору на ковре, еле слышно скрипнула. Она почти никогда не скрипела. Петли регулярно смазывались, и тогда в доме пахло солидолом. Но этого тихого звука хватило, чтобы Йозеф оторвал взгляд от очередной очень интересной главы в недавно купленной монографии. Эриху всегда было обидно. Слово «отбой» никогда не распространялось на отца и порой мальчик слышал, возвращаясь ночью из уборной, как мама ругалась, говоря, что «уже половина одиннадцатого». Её слова для маленького Эриха были тождественны тому, что «сейчас глубокая ночь». — Ты чего не спишь? — в его голосе не было злости или строгости. Лишь усталость от прошедшего дня. Эрих быстро преодолел разделявшее их расстояние, не спрашивая, стал взбираться на отцовские колени. Маленькое горячее тельце прижалось к большой сильной груди. Он почувствовал, как холодная ладонь отца легла на горячий взмокший лобик. Ничего не значащее тихое «блять» сорвалось с уст мужчины. Эрих слышал, как тот порой произносил это слово, совсем тихо, как сейчас. Наверное, это как «чёрт», думал он, только на языке взрослых. Но даже такого старался не произносить, потому что воспитательница ругала и больно била по губам за плохие слова. — Пошли искать аптечку, — Йозеф почему-то тяжело вздохнул и спустил сына на пол с колен, взял за руку, — и обрадуем маму, что завтра ты остаёшься дома.       Эрих не мог счастливо не улыбнуться, глянув на отца блестящими от жара глазами. В сад он совсем не любил ходить, но мама обещала, на следующую осень он уже пойдёт в школу.       Он склонился над столом, с интересом вглядываясь в неказистый детский рисунок, выполненный простым графитным карандашом. Дом — квадратик с небольшим окошком посредине, треугольная, наклонённая вбок крыша и завитушки валившего из трубы дыма. В его кабинете всегда сохранялся устойчивый запах спирта и разных лекарств, но в этот момент доктор ощутил запах жжёных перьев, который бил по рецепторам обоняния, стоило выйти на улицу. Тёмненькая девочка семи лет подняла голову от рисунка и счастливо улыбнулась ему. Она старательно выводила большими печатными буквами на немецком в центре листа «mein Haus». Он опёрся левой рукой на стол, а правой накрыл её маленькую ручку. Помогал выводить красивой прописью столь важную для ребёнка надпись. Доктор был удивлён, что она уже умела писать, в то время как её сестра, спавшая на кушетке, не могла даже аккуратно обвести несложный узор по пунктирной линии.       Сара и Рахиль. Они просто сёстры, обычные близняшки, которых когда-то родители одевали в одинаковую одежду и путали знакомых, прося правильно назвать имя каждой. Доктор с улыбкой наблюдал, как Сара вырисовывала небольших забавных человечков у домика, неумело подписывая каждого. Она не расставалась с азбукой в картинках, которую неделю назад подарил им доктор.       Ему нравилось проводить с ними вечера, часто переходящие плавно в ночь. Сара готова была сидеть с ним до позднего вечера, старательно выводя прописи, а Рахиль уставала и уже вскоре уходила спать на кушетку. Она много спала. И всегда кричала во время укола витамина В12. Сильная анемия была не единственной чертой, которая отличала двух сестёр. Доктор, возможно, впервые видел столь сильную разницу в развитии близняшек. Может быть, впервые умственные данные близнецов интересовали его куда больше, чем физиологические. Ему было интересно: возможно ли подтянуть Рахиль до нормы? Лекарствами, занятиями. Он дал себе год. Если, конечно, ему не наскучит раньше. Сара улыбалась, чувствуя на своей маленькой ручке его большую и тёплую. Она не знала, где мама и старший брат, но уже почти не скучала за ними. Ей нравилось сидеть тут, грызть уже порядком подсохшее овсяное печенье и рисовать простым карандашом на исписанных с одной стороны листках.        Йозефу было тридцать два. Он был отцом. Он был учёным.