hollow-haki

Минхо смотрит на Джисона, щурится, будто слепой котёнок на ярком солнце, но взгляд отвести не может — как заворожённый. Джисон смеётся, и этот глубокий, искренний смех разливается теплом по комнате, будто солнечный луч скользит по полу. Его улыбка — открытая, чуть застенчивая, с мягкими пунцовыми пятнами на пухлых щечках, которые словно вспыхивают от любого неосторожного комплимента. Минхо хочется раствориться во всем этом, стать частью света, что исходит от Джисона, дышать этим светом, согреваться им в самые трудные дни. В Джисоне — столько всего белого и чистого, что рядом с ним забываешь о собственных страхах и усталости. Он будто умеет согревать одним только присутствием, даже если просто молчит, уткнувшись в телефон или напевая себе под нос мелодию, которую никто больше не слышит. Когда Минхо впервые попал в JYP, он был готов ко всему: к изматывающим тренировкам, к бессонным ночам, к стрессу и бесконечным сомнениям, которые неизбежно сопровождают пре-дебютный период. Он знал, что придётся работать на износ, привыкать к новой команде, учиться доверять и быть уязвимым перед чужими глазами. Он был готов к боли в мышцах, к синякам, к усталости, которая забирается под кожу и не отпускает даже во сне. Но к одному Минхо не был готов — к нежности чужих рук, к тому, как эти руки могут поддерживать, обнимать, невзначай касаться плеча или ладони, оставляя после себя ощущение тепла, которое долго не уходит. К чужой речи, чуть заикающейся от волнения, от переизбытка чувств, когда Джисон пытается что-то объяснить или оправдаться, и от этого становится только трогательнее. К розовым, без тинта, губам — настоящим, уязвимым, немного потрескавшимся от ветра, но от этого ещё более живым. Минхо впервые ловит себя на том, что ему хочется не только работать, не только бороться за место в группе, но и просто быть рядом с Джисоном. Слушать, как тот смеётся, как нервно перебирает пальцами край рукава, как закусывает губу, когда волнуется или думает о чём-то важном. Минхо ловит каждую такую деталь, складывает их в копилку воспоминаний, чтобы потом, в трудные дни, доставать и греться ими, как старыми письмами. Он не был готов к тому, что чужая нежность может быть такой хрупкой, такой важной, такой настоящей. В мире, где все привыкли прятать чувства за масками и правильными словами, Джисон был как открытое окно, через которое пахнет весной. Минхо тянется к этому свету, к этой уязвимости, к этой жизни — и сам становится немного светлее, немного смелее, немного счастливее. Ему хочется остаться в этом моменте, в этом взгляде, в этой улыбке, раствориться в Джисоне до последней капли. Потому что такого света, как в нём, Минхо не встречал нигде и никогда. Минхо только-только исполнилось девятнадцать, Джисон как магнит притягивает к себе, и ради него хочется стараться в миллион раз сильнее, и после тренировок они плетутся в общежитие и долго сидят на качелях в парке. Джисон не затыкается, Минхо слушает его, как люди в храмах слушают служителей. Тем же вечером Минхо oткашливает белый лепесток. Он не говорит родителям, когда они созваниваются по утру. Просто сворачивает его в трубочку и выкидывает в окно, потому что они Джисоном договорились попинать мяч и ему пора собираться. Стоит небывалая для октября теплынь, и он несется по мокрому тротуару и только на полпути вспоминает, что забыл мяч в гостиной.

***

Минхо знает, какие слухи ходят о Джисоне. Он не подслушивает нарочно — просто так выходит, что он всегда оказывается где-то рядом, когда в коридорах JYP или в закутках тренировочных комнат кто-то вполголоса перемывает кости. Трейни, работники, стажёры — все будто подсели на чужие сплетни, потому что, ну а что ещё может быть интереснее, чем чужая жизнь, особенно если это жизнь айдола? Их обсуждения — как фоновый шум, как радио, которое не выключается ни днём, ни ночью. Иногда эти разговоры звучат как яд: кто-то шепчет, что Джисон перетрахал чуть ли не половину JYP, кто-то уверяет, что видел его в отпуске вовсе не у родителей, а в Бангкоке — и не с кем-нибудь, а с Ли Джун Хо из 2PM. Кто-то строит теории, кто-то просто завидует, кто-то пускает слухи ради развлечения. Но Минхо всё равно. Он смотрит на Джисона — настоящего, живого, иногда усталого, иногда слишком громкого, иногда неожиданно нежного. Минхо всё равно, что говорят другие, когда Джисон вжимает свои холодные лодыжки к его ногам под одеялом, ищет тепло, будто доверяя ему самое уязвимое. Всё равно, где был Джисон на прошлой неделе, когда сейчас он перелезает через всю кровать, устраивается сверху, сжимая его бёдра, как будто только так может почувствовать себя в безопасности. Минхо всё равно, почему Джисон ластится к нему, как дикая кошка — то ли из жажды ласки, то ли из желания укрыться от мира, то ли просто потому, что так проще дышать. Минхо не интересуют чужие версии правды: для него важнее то, как он сейчас целует его медовую кожу, как обнимает за мягкие бока, как сжимает упругие ягодицы. В эти моменты всё вокруг исчезает — нет ни слухов, ни завистников, ни тех, кто считает себя знатоком чужих жизней. Есть только Джисон, его дыхание, его смех, его тихий шепот в темноте, когда весь мир затихает за стенами комнаты. Минхо знает: любовь — это не про прошлое, не про сплетни, не про чужие ожидания. Это про то, как кто-то может быть настоящим рядом с тобой, без фальши, без страха, без масок. Про то, как можно раствориться друг в друге, несмотря ни на что. Про то, как чужое тело становится домом, а чужие руки — самым надёжным укрытием. И всё остальное — просто фон, который перестаёт быть важным, когда Джисон прижимается ближе, когда в его глазах отражается только Минхо, когда есть только этот момент, только это тепло, только это настоящее. Минхо нервно смеется, его шею и плечи заливает стыдливый румянец. Он очаровательно невинен во всех аспектах, касающихся и жизни, и любви, никогда в этом не признается — особенно Джисону, и уверен на все сто, что ему отлично удается скрывать свою неопытность за дурацкими шутками и натянутыми улыбками. Джисону хочется сказать ему: девственником быть нормально. Это нормально, когда ты с самого рождения на постоянных тренировках и репетициях, и тебе не до веселых пьянок и страстных поцелуев. Нормально не уметь пить, курить, общаться с девушками и целоваться. Нормально быть неопытным в постели и снять брюки вместе с бельем раньше майки. Нормально краснеть и зажиматься, стесняться собственного тела, стесняться тела Джисона, переживать по тому поводу, что сейчас должно произойти. Переживать, что из-за тебя и твоей стеснительности это никогда не произойдет. Джисон улыбается, гладит уже не по плечам, по бокам, миллиметр за миллиметром продвигаясь вниз, проверяя границы дозволенного, помогает выпутаться из безразмерной футболки. Минхо вновь припадает к медовой нежной коже на ключицах, прикусывает, нежно зализывая языком, он не знает как правильно, но Джисон рвано дышит, и это лучший сигнал, что касания Минхо ему приятны. — Если ты не хочешь… — Хан отстраняется, берет руку Минхо, целуя содранные костяшки. — Хочу! — Скажи, — просит Джисон. — Сказать что? — Что ты хочешь? Но вместо ответа Минхо резко двигается вперед. Его лицо совсем рядом, кошачьи глаза полностью открыты и смотрят на Джисона. Зрелище настолько завораживающе, что Джисон забывает реагировать, когда губы Минхо касаются его щеки. Он жадный и нетерпеливый, ему обязательно нужно потрогать все, до чего дотянутся беспокойные руки. Он не любит сдаваться, не признает ошибок, он не привык испытывать чувство слабости. Оно его бесит. С бессильным упорством он шарит руками по телу Джисона. Они уже целовались раньше: на спор, по приколу, потому что могли, потому что хотели. Момент, когда желание просто покрасоваться и подразнить друг друга переросло во что-то большее и интимное, оказался безнадежно упущен. Если сейчас они поцелуются по-настоящему, то дороги назад уже не будет. И станет невозможным отшутиться или найти себе оправдание, скинув все на любовное проклятие, в ловушку которого они беспечно попали. Минхо никак не может решиться. Не словами, но жестами давая понять: Он хочет подсказку и просит помощи. Джисон подается навстречу, его близость обжигает кожу Минхо, как лучи заходящего солнца над Чеджу. Язык, скользнувший по пухлой губе, – словно искра, зажегшая в Минхо пожар. Легкий укус острого подбородка, как клятва на шепоте, нежное трение носом к носу – как мольба о близости, потребность в чем-то большем, чем просто касание. Минхо тонет в этих ощущениях, как в океане, где каждая волна – новое откровение. Неважно, что это может быть лишь мимолетным сном, как цветущая сакура, неважно, почему именно сейчас в Джисоне проснулось это желание, как тайна, скрытая в глубине его глаз. Важно лишь то, что здесь, сейчас, Джисон позволяет прикасаться к себе так откровенно, словно распахивает перед ним двери своей души. Мягкие касания, как прикосновения шелка, обжигают, словно под чьим-то чужим, но желанным руководством, ведут к неизведанному. И когда Джисон тихо стонет, словно надломленный цветок, Минхо ловит эти звуки губами, словно драгоценные капли росы, боясь спугнуть хрупкий момент, который расцветает между ними, как редкий ночной цветок. Утром, Минхо выпутывается из загребущих Джисоновых рук, пулей вылетает из комнаты, но не успевает добежать до ванной — в легких у него поднимается гул, и он выплевывает на ковер целый цветок. Тут же запинывает его куда-то меж плинтусом и половицами и долго плещет водой над умывальником. Джисон выглядывает из-за косяка обеспокоенно, зовет его по имени.

***

В год, когда Минхо встречает свое двадцатилетие, Джисон, словно отважный альпинист, медленно, но верно покоряет горные вершины собственных внутренних барьеров. Его разум – запутанный лабиринт сомнений и страхов, которые он, по крупицам, день за днем, превращает в плодородную почву для роста. Он больше не тот взбалмошный юнец с неоправданной самоуверенностью, которым был прежде. Теперь из его уст льются слова, наполненные зрелостью и глубиной, словно мудрые изречения, отшлифованные временем. Он учится говорить правду, даже когда она горька, учится слушать, даже когда хочется кричать, учится любить, даже когда боится быть отвергнутым. Но чем ослепительнее становится их слава, чем больше софитов направлено на их лица, чем громче звучат их имена в толпе, тем сложнее Джисону становится выдерживать это давление. Вспышки фотокамер, словно удары хлыста, болезненно обжигают сетчатку глаз, напоминая о том, что за ним ежеминутно наблюдают, оценивают, судят. Окрики фанатов на улице, словно назойливые комары, неотступно преследуют, вторгаясь в его личное пространство, лишая возможности просто быть собой. Гул голосов в аэропорту, словно рев разбушевавшегося зверя, оглушает, парализует, заставляя чувствовать себя песчинкой в огромном океане. Все это давит на Джисона, словно неподъемный груз, грозя раздавить хрупкую душу под своей тяжестью. И у Минхо, словно у рыцаря, поклявшегося защищать свою принцессу, возникает острая, почти животная потребность оградить Джисона от этого жестокого, безжалостного мира. Он хочет уберечь его от завистливых взглядов, от злобных шепотков, от предательских ударов в спину. Он мечтает построить вокруг Джисона непроницаемый купол, ограждающий его от всякой боли и страдания. Он хочет стать его щитом, его крепостью, его надежным плечом, на которое можно опереться в трудную минуту. Он понимает, что не может полностью избавить Джисона от всех проблем, но может быть рядом, чтобы поддержать, утешить, вдохновить на новые свершения. Он видит его яркий, искренний свет и боится, что этот свет погаснет под натиском тьмы. О той ночи на Чеджу они предпочитают не говорить вслух, словно боясь разрушить хрупкое волшебство, окутавшее их тогда. Она существует лишь в их памяти, как драгоценный артефакт, тщательно охраняемый от посторонних глаз. Минхо бережно хранит воспоминания о прикосновениях к чужой, такой податливой и нежной коже, как бесценное сокровище. Он помнит каждый изгиб его тела, каждый вздох, каждый тихий стон, сорвавшийся с его губ. Он засыпает с мыслями о тихом, сбитом дыхании Джисона, как с колыбельной, уносящей его в мир грез, где они могут быть свободными и счастливыми. Ему кажется, что та ночь стала переломным моментом в их отношениях, открыв между ними невидимую связь, которую он чувствует каждой клеткой своего тела. Та ночь на Чеджу – словно маяк, указывающий ему верный путь в непроглядной тьме. Она напоминает о том, что даже в самых сложных ситуациях есть место для любви, нежности и понимания. Она дает ему силы двигаться вперед, несмотря ни на что. Он готов на все ради Джисона, готов отдать жизнь, лишь бы увидеть его счастливым. Он понимает, что его любовь к Джисону – это не просто мимолетное увлечение, это глубокое, искреннее чувство, которое будет жить в его сердце вечно. Он хочет быть рядом с ним всегда, поддерживать его во всех начинаниях, разделять с ним радости и горести. Он хочет состариться рядом с ним, держа его за руку, любуясь закатом солнца над Чеджу. И хотя они молчат о той ночи, Минхо знает, что она навсегда останется в их сердцах, как символ их нерушимой связи. Эта связь крепче любых слов, глубже любых признаний. Это любовь, которая говорит сама за себя. На следующее утро из него вываливается еще один цветок — Минхо рассматривает его пристально, вертит на ладони, обнюхивает. Он знает, что есть такая болезнь, но запрещает себе идти по логической цепочке дальше и по-прежнему никому ничего не сообщает. Даже не гуглит, что это за цветок такой, просто закапывает его в парке. Совесть его не мучает.

***

Первый отпуск за долгое время Минхо встречает в тихой гавани – у любимой бабушки в далеком Саппоро. И, конечно, в этой идиллической картине неизменно присутствует Джисон, словно неотъемлемая часть его самого. Он редко выбирается куда-то без него, словно тень, привязанная к свету. Для Минхо его постоянное присутствие рядом – это нечто само собой разумеющееся, такое же естественное, как вдохнуть свежий воздух после долгого пребывания в душном помещении, или как сбросить с себя надоевшую одежду. Однако окружающих, порой, подобная близость удивляет, а порой и шокирует. За неделю, проведенную вдали от городской суеты, они успевают исследовать густой лес, раскинувшийся за домом бабушки, и покорить предгорья, уходящие далеко в глушь. Каждый день они получают заслуженные нагоняи от бабушки за свои шалости и неуемную энергию, но устают так, что засыпают еще в процессе падения на мягкие подушки. Джисон, упрямо и настойчиво карабкается за Минхо по скользким каменным уступам, не обращая внимания на содранные ладони. И вот, уставшие, но довольные, они отмывают свои раны в прохладном озерце, затерянном в низине. Ледяная вода бодрит и освежает, и вскоре они уже брызгаются друг в друга, словно дети, забыв обо всех проблемах и заботах. Захваченные игрой, они решают искупаться, сбросив с себя последние остатки стеснения. Именно в этот момент Минхо вновь видит Джисона обнаженным. Он предстает перед ним во всей своей хрупкости и уязвимости – с бронзовой кожей, обласканной солнечными лучами, щуплый и ниже Минхо ростом. Минхо, поддавшись внезапному порыву, делает ленивые попытки затащить Джисона в воду, но тот, словно юркая рыбка, ловко уклоняется от его прикосновений. Капли воды рассыпаются по его узкой спине, словно жемчужины, отражая в себе радугу. Его руки скользкие в руках Минхо, как шелк, а мокрые волосы, смоляно-черные, отливают глубоким синим. Джисон вдруг вырывается из его захвата и, с озорным блеском в глазах, толкает Минхо с камня в воду, чуть глубже, чем следовало. Они теряют равновесие и вместе падают в кристальное отражение неба. В этот момент Минхо замирает, пораженный красотой этого места. Они выползают на берег, продрогшие до костей, но счастливые. Джисон громко смеется ему на ухо, толкая в плечо, словно напоминая о том, что они – всего лишь мальчишки, наслаждающиеся моментом. В гортани у Минхо вдруг появляется странное ощущение, словно что-то зудит и царапает изнутри. В этот момент он неожиданно отхаркивает горстку лепестков прямо на серые булыжники. Внутри все сжимается от страха быть увиденным, быть разоблаченным. Минхо быстро комкает их в кулак, стараясь скрыть улики от любопытного взгляда Джисона, и прикидывается моментально простывшим, закашливаясь и хватаясь за горло. С мокрой челки Джисона ему на лицо падают холодные капли воды, и Минхо чувствует, как по его щеке скатывается еще одна – соленая, как слеза.. — Ты как? — спрашивает Хан, зачесывая прилипшие пряди пальцами. С открытым лицом он похож на свою маму, тетю Соен , и Минхо молча пожимает плечами, распробовав тревогу в его голосе. Лепестки крошатся меж его окоченевших пальцев, и он давит новый приступ кашля, когда Джисон додумывается погреть их губами. Его не то чтоб это беспокоит, просто неудобно. Остаток их визита на Саппоро Минхо спит в другой комнате и не позволяет себе вспоминать ощущение влажной кожи Джисона под ладонями.

***

В двадцать один его недуг усугубляется. Он беспокоит его все чаще, достаточно, чтоб он полез в гугл, но еще не так сильно, чтоб пугать родных. Это ипомеи, лунные цветы. Они тонкие, хрупкие, с закругленными бутончиками и сладковатым запахом, и Минхо тошнит от него, потому что он стоит колом в его трахее и не дает спокойно жить. Чан начинает замечать его кашель ночами. — А ну, иди сюда, — в кухне он щурится, подзывает его жестом — руки у него в муке и панко, и он делает хангва. Минхо спускается с лестницы с самым безоблачным выражением лица, хочет предложить помощь, но его тут же прикладывают грязной ладонью в лоб. Чан хмурится. — Градусник в зубы и сегодня дома сидишь, — отчеканивает он, долго с ним не процеремонившись. Минхо выдыхает с облегчением, а для виду разыгрывает священное негодование, типа ни разу не больной, а просто подавился водой, вот и кашлял. Ага. Каждую ночь вот уже неделю. — Ну, Чан-ни, — протяжно тянет он, напрашиваясь на подзатыльник. На самом деле это ему на руку, потому что в таком случае его продержат дома три дня до конца недели, а в субботу у них совпадает выходной с Джисоном, и они запланировали поесть суши. Минхо двадцать один, и Джисон все еще его лучший друг. Джисон снится Минхо и провоцирует самые жесткие приступы цветочного кашля, но нет, Джисон все еще его лучший друг, потому что так всегда было заведено. Потому что Джисону тоже нужен лучший друг в Сеуле, нужен незамолкающий Минхо на качеле и их приключения по заброшкам и мостам, а не его припадки и окровавленные ипомеи на постели. Минхо понимает, что это болезнь, что ему надо это лечить, но не может себя заставить. Джисон тоже нужен ему как лучший друг. Джисон возвращается с радиоэфира, словно выжатый лимон, и тут же, позабыв обо всем на свете, заваливается в комнату к Минхо. Он бесцеремонно выгоняет Сынмина, используя все доступные аргументы, правдивые и не очень. Сынмин, впрочем, не особо возмущается, ведь ему выпал редкий шанс позадротить с Феликсом в новые видеоигры, о которых он так давно мечтал. Джисон, ликуя от победы, плюхается на кровать к Минхо, устраивает ноутбук на коленях и запускает недосмотренную дораму, словно убеждая себя, что у него сейчас самые обычные планы. Но на самом деле им движет совсем другое: Минхо заболел, ему нужна забота и внимание. И, конечно же, Джисон, как истинный ангел-хранитель, готов отдать себя без остатка. Минхо, пользуясь моментом слабости, начинает капризничать и вредничать, требуя все больше и больше внимания к своей персоне. Но все это лишь напускное, игра на публику. На самом же деле ему до одури хочется поцеловать Джисона. Не просто чмокнуть куда-нибудь в щеку, как дети в песочнице выражают свою привязанность друг к другу, не просто клюнуть отрывисто в темечко, как когда мама выпроваживала его в школу по утрам. Нет, он хочет поцеловать его по-взрослому, страстно и нежно, неторопливо и вдумчиво, плавно, медленно, словно в танце. Он хочет, чтобы Джисон дрожал в его руках от желания, чтобы тоже целовал его в ответ, со всей страстью и нежностью, на которую способен. Он понимает, откуда растут корни у этих внезапных желаний, и от этой мысли ему становится неловко и страшно. Он спешно выпутывается из Джисоновых ног-щупалец, словно боясь поддаться искушению. Из него все же пробивается мучительный кашель, но он, собрав всю свою волю в кулак, заталкивает цветок обратно в рот и проглатывает целиком, чувствуя горький привкус во рту. Это его секрет, его проклятие, его невысказанная любовь, которая медленно, но верно убивает его изнутри. Он не может признаться Джисону в своих чувствах, не может позволить себе поддаться этому наваждению. Ведь тогда он рискует разрушить все, что у них есть: дружбу, доверие, ту хрупкую связь, которая так дорога им обоим. Он боится быть отвергнутым, боится увидеть разочарование в глазах Джисона. Поэтому он предпочитает молчать, страдать в одиночестве, заглушая свою боль таблетками и фальшивой улыбкой. Но как долго он сможет так продержаться? Как долго сможет скрывать свою любовь, которая горит в его сердце, словно неугасимый огонь? — Простыл же, — оправдывается он до того, как Джисон задаст вопрос. Ради приличия достает маску из тумбочки и напяливает криво. Джисон, не замечая его внутренней борьбы, продолжает смотреть дораму, время от времени комментируя происходящее на экране и бросая на Минхо мимолетные взгляды, полные заботы и нежности. Он так близко, так досягаемо, но в то же время так далек. Минхо понимает, что ему нужно бежать, бежать как можно дальше от Джисона, чтобы не поддаться искушению, чтобы не сказать того, о чем потом будет жалеть. Но ноги не слушаются, а сердце бешено колотится в груди, словно птица, бьющаяся в клетке. Он заложник своей любви, пленник своих чувств. И единственное, что ему остается – это молча смотреть на Джисона и надеяться, что тот никогда не узнает о его тайном желании.

***

Двадцать второй год жизни приносит Минхо нежданные испытания, и становится только хуже. Пандемия ковида, словно зловещая тень, накрывает весь мир, погружая его в хаос и страх. Их, как и многих других артистов, отправляют по домам, в вынужденный отпуск. Дома его ждут родители, по которым он всегда безумно скучал, но дома нет самого главного – Джисона. Нет его заразительного смеха, нет его теплого света, который так умело заполнял пустоту в душе Минхо. Нет рядом того, кто понимает его с полуслова, кто чувствует его боль и радость, кто готов поддержать в любой ситуации. Мама, окружив его неусыпной заботой, не дает ему проходу. Она, словно неугомонная наседка, подслушивает под дверью, как он задыхается в очередном приступе кашля, приносит ему леденцы от кашля, заставляет полоскать горло настоями трав, но к доктору идти Минхо наотрез отказывается. У него тренировки расписаны по минутам, прямых эфиров в неделю больше, чем дней, а айдолы не имеют права болеть. Это так, легкое недомогание, мамочка, уверяет он ее фальшивым голосом. Попил холодного, поспал с открытым окном, забыл шарф – обычные отговорки, которые он использует каждый раз, чтобы скрыть правду. Мама, конечно же, не верит в его дешевые оправдания, но, чтобы не расстраивать его еще больше, лишь осторожно поглаживает его по затылку и просит лучше следить за своим здоровьем. Естественно, Минхо ее игнорирует, продолжая жить в своем собственном мире, где нет места болезням и слабостям. Он убеждает себя, что все пройдет само собой, что он сильный и справится со всем. Но с каждым днем ему становится все хуже и хуже, а кашель – все мучительнее. Параллельно с ухудшением здоровья он вдрызг ругается с Джисоном – причина настолько глупая и нелепая, что даже стыдно рассказывать родителям. Он тупо ревнует Джисона к его друзьям в Пусане, где он застрял с матерью, когда приехал в гости в отчий дом Чонина, и никак не может привыкнуть к расстоянию. Его ревность, словно разъедающий кислотой яд, отравляет его душу, не давая покоя ни днем, ни ночью. Он представляет, как Джисон весело проводит время в компании своих друзей, забывая о нем, о его существовании. И эта мысль причиняет ему невыносимую боль. Мозгами то Минхо понимает, Джисон тоже хочет свободы, хочет общаться с друзьями, хочет проводить время так, как ему нравится, не отчитываясь при этом перед ним за каждый свой шаг. Эта ссора, словно трещина в хрупком стекле, угрожает разрушить их отношения, расколоть их на мелкие осколки, которые уже никогда не собрать воедино. И Минхо, осознавая это, чувствует, как его сердце разрывается от боли и отчаяния. Он понимает, что его ревность разрушает не только его самого, но и то, что ему так дорого – его отношения с Джисоном. Но что он может сделать? Как избавиться от этого мучительного чувства, которое терзает его душу? Он не знает ответа. Он просто стоит на краю пропасти, готовый сорваться в любую секунду. И рядом нет никого, кто мог бы его удержать. — Ну и все тогда! — Джисон даже ссоры не умеет заканчивать нормально, потому что в последнее время они у них бесконечные, повторяющиеся репитом, прям целые талмуды претензий и склады взаимных обид, и Минхо закусывает щеку, чтоб не заорать от злости, крепко сжимает телефон в руке. Джисон вот-вот должен приехать к нему с матерью, и вместо отсчета до долгожданного воссоединения они мотают друг другу нервы и соревнуются, кто кого переупрямит. Пока выигрывает Джисон. — Ну и все, — повторяет Минхо, хватаясь за грудь. У него там метеориты падают и полное ололо, и из него вотпрямщас вырвется целый букет, если Джисон не замолкнет, но Джисон то болтун, — его не слышно в нужные моменты и прям несет на слова, когда не надо. Минхо сам в миллиметре от края, готов сорваться и наговорить ему кучу всего — грубости и нежности, сгоряча и тихо-тихо, столько всего, что варится в нем и прорастает белыми ипомеями, все, что зрело в нем столько лет и вот уже не помещается в нем, как он на качелю в парке. Все, что он испытывает к Джисону и отчаянно не хотел признавать. Джисон делает судорожный вдох. — Хочу увидеть тебя прямо сейчас, — он всхлипывает, и Минхо умирает от потребности в нем. Это просто все. Сколько бы лет ни прошло, сколько б километров ни было меж ними, Джисон будет ему нужен — Минхо больше не делит на категории, не лепит ярлыки на их отношения. Есть Джисон в Пусане, есть Минхо в Сеуле. И есть цветы в его легких. И Джисон ему больше не друг, но до сих пор лучший. Он силится сочинить, что и как сказать в ответ, — слов таких пока не придумали, и он чувствует слишком много. Джисон шмыгает носом и вдруг заходится в таком приступе кашля, что у Минхо аж динамик фонит. Сперва он не может поверить, а потом безошибочно узнает этот неуемный лающий кашель — сам страдает им уже который год, и ему могло показаться, да, но он аж вскакивает с кровати от неожиданности. Интуиция редко подводит его. — Я жду тебя, — он закрывает глаза, и на изнанке век его диафильм — Джисон толкает его в холодную воду и сам летит следом, и они падают в обнимку, и вокруг на поверхность к небу поднимаются все-все ипомеи, что росли в нем, тысячи лепестков и скрученных трубочкой бутонов, миллионы условий, тонны упущенных им возможностей. И Джисон, которому он тоже нужен сию секунду. Минхо швыряется телефоном в стену, чтоб он рассыпался на части и перестал разделять их линией. Его обильно рвет цветами. Он приходит в себя от крика матери — должно быть, потерял сознание лицом в ипомеи и уделал пол кровью, пока валялся, и мама в ужасе закрывает рот ладонью, вызванивает неотложку, забористо ругаясь вслух. В этот раз Минхо не сопротивляется, потому что бездарно спалился. И потому что отчасти хотел, чтобы мама наконец узнала. Не таким образом, конечно. Ему хватает мозгов, чтоб со всех сторон чувствовать себя виноватым. — Ты понимаешь, что это смертельно, придурок ты?! — в больнице мама громко кричит на него, ходит по палате туда-сюда. Она тоже горластая, и доктор вскоре бросает попытки утихомирить ее и просто выходит в коридор. Мама кидает в него рентгеновским снимком, и внезапно Минхо очень хорошо понимает, как жестоко поступил с ней и какой хреновый из него получился сын. А хотел же как лучше. — Кто это, Минхо, кто это? — повторяет мама, разворачивая испачканную кровью ипомею. Она присматривается к звездчатой структуре цветочка, распрямляет нежные свежие складки, добираясь до молочно-белого цвета. И тут на нее нисходит. Минхо буквально видит догадку в ее округлившихся синих глазах. — Мама, не надо, — хрипит он с койки, но уже поздно. Одним движением она достает телефон из сумочки кросс-боди. Прям как ковбой — кольт из кобуры. — Мама, надо, — она не дает ему подняться и взамен щелкает его по носу. Минхо не спрашивает, кого именно она набирает, но чувствует, что это будет еще неприятнее, — госпожа Соен? Когда вы приедете? — с лету начинает мама, и Минхо на всякий случай залазит под подушку, — у Минхо ханахаки! Ханахаки. Он много раз видел это слово в своих гугл-запросах и прекрасно знает, что оно означает. Это и впрямь смертельно, он успел почуять на своей шкуре, и все равно в мыслях у него один Джисон. Вколотый доктором обезбол не шибко-то помогает. Госпожа Соен у мамы в динамике почему-то начинает плакать. Она говорит что-то так тихо, что Минхо не удается расслышать сквозь подушку, — мама останавливает свои метания по палате. И тут с Минхо почти случается инфаркт. Тут ему одновременно легчает в разы. — В смысле у Джисона тоже?! — крик ее звонко отдается под потолком и нарушает каждое из больничных правил, и Минхо тоже глухо кричит в подушку и сглатывает кровь. Его шлепают по колену и молча велят собираться, — мы сейчас приедем, — обещает она, будто это пустяковое расстояние, но дело серьезное, Минхо согласен. И ему тоже страшно охота увидеть Джисона прямо сейчас. Мама шарит по карманам в поисках ключей и наконец убавляет громкость. Госпожа Соен на той стороне, наверное, принимается причитать или просто благодарит ее, и у Минхо непонятные чувства копошатся за ребрами и отзываются такой дикой болью, что с койки он сваливается мешком. У Джисона тоже ханахаки, небо. Заразно это, что ли. — Вырастила дурачка, — мама ворчит, воруя его с палаты, поддерживает его, чтоб он шел ровно, но Минхо с нее ростом и опора из нее ну такая себе. У него и впрямь больше нет желания сопротивляться. До Пусана они долетают часа за три — Минхо втихаря выкидывает в окно след из цветов и все прокручивает в голове фразы и ситуации. Джисон все еще зол на него, он ощущает это аж на трассе, и по городу, и каждую секунду, что тупит и лупает перед собой, как в каком-нибудь грустном клипе. Нет ни единого исхода, где мама не выкрутила бы ему уши за такой идиотизм, ни единой развилки, где госпожа Соен не плакала бы. Где Джисон бы снова молчал. О, Джисон просто потрясающе зол на него — взбешен даже, и в таком гневе Минхо видит его впервые и пялился бы вечно, да только ему не дают больше медлить. Джисон поднимается на ноги резко, будто пружиной выкинутый, сводит тонкие брови — мама как попало паркуется во дворе, и Минхо с опаской высовывается из машины. Дальше сам. Джисон следит за ним с крыльца. Он другой стал. Еще более нескладный, худой и высокий, бронзовая кожа, волосы завил в легкие круди и краше любого цветка, и у Минхо знакомое покалывание где-то везде и сразу и губы горят, и он ступает на дорожку в садике перед домом, пробует что-нибудь произнести вслух. И Джисон, вот смех-то, его нерешительный Джисон, который до ужаса застенчивый и даже представиться нормально не может, стоит и смотрит на него, как на чокнутого. Одним махом по-кошачьи прыгает на него с крыльца. — Почему ты мне не сказал?! — он тоже орет в полете, и Минхо это снилось слишком часто, чтоб рушить магию словами. Они приземляются навзничь прям в клумбу каких-то мелких цветочков, и под спину Минхо попадает щебень, и солнце и впрямь яркое и слепит его. И он действительно не сказал, хотя должен был сто лет назад. И миллион раз слушал, как Джисон плачет, но чтоб он прям рыдал — впервые. Минхо улыбается ему. Все по-прежнему нереально просто. Так всегда было — Минхо говорит, Джисон молчит. Только теперь им обоим не вдохнуть и даже двигаться тяжко, и у Джисона кровинки запекаются в уголках рта и все тот же взгляд, руки холодные и подводка под глазами растеклась. И он в такой ярости, это восхитительно — Минхо завороженно смотрит, как он сжимает челюсти, как молотит кулаком по траве рядом с ними, как истерит беззвучно, усаживаясь Минхо на грудь. Как наклоняется, чтобы поцеловать его по-взрослому. Как с бледных губ его падает желтый лепесток. Это подсолнухи, что ж еще. Минхо засмеялся бы, если б рот его не был занят — Джисон отрывается от него всего на секунду, чтобы сплюнуть черную семечку на землю. От этого зрелища из Минхо лезут все ипомеи сразу. — Почему ты мне не сказал, — повторяет Джисон чуть спокойнее, и до Минхо невовремя докатывается, что матери их подглядывают за ними в окошко. У госпожи Соен волосы распущены и стекают по плечам длиннющими струями, Чонин в открытую показывает на них пальцем, его мама качает головой сквозь улыбку. Минхо все равно кладет руки на Джисонову до нельзя узкую талию. — Потому что ты мой лучший друг, и я тебя люблю, — просто говорит Минхо. Это как подойти познакомиться к нелюдимому новенькому в классе. Прозвучало совсем не так, как в его фантазиях, и у Джисона лицо вытягивается, будто в аниме, но это естественная реакция, стало быть. Его тут же знатно тошнит подсолнухами куда-то в траву. — У тебя всегда так все! — он прокашливается в подол футболки и вытирает кровь с лица. — само собой получалось. Ну, слова всякие. Всегда знаешь, что сказать. Я вот не знал. Не мог придумать. В принципе, Минхо этого достаточно, и он приподнимается и тянет Джисона к себе за новым поцелуем, и все по-взрослому, и неторопливо, и вдумчиво, как ему всегда хотелось с той ночи на Чеджу, и плавно, и медленнее некуда, и Джисон вновь крупно дрожит в его объятии и тоже целует его в ответ, несдержанно и пылко, несвойственная ему горячность и челка разлетается словно от фена. Минхо соскальзывает языком в его влажный рот и оставляет там последний цветок. Джисон глотает его не жуя. По предплечьям его сыпятся белые ипомеи. — Ты все еще мой самый лучший друг, и я люблю тебя, — шепчет Джисон прям в душу ему, взяв его перепачканное лицо в ладони. И все меняется. Минхо молчит, Минхо слушает его, как люди в храмах слушают служителей, как космонавты ловят помехи по радиосвязи, как дети находят других детей в этом маленьком мире и держатся друг за друга до конца своих жизней. Джисон говорит. Минхо слушает. Минхо делает глубокий, жадный вдох, и внезапно его перестает накрывать волна приторного, дурманящего цветочного аромата, проникающего в каждую клеточку его тела. Тугое, сдавливающее ощущение между легких, которое мучило его последние годы, словно по волшебству, рассеивается, уступая место эйфории, всепоглощающему чувству легкости и свободы. Они вдвоем, словно парящие в невесомости ангелы, летят куда-то в бездонную, прохладную воду, а не валяются в пыли забытого богом садика семейства Ян. Этот заброшенный, некогда прекрасный уголок, внезапно преображается, становясь местом из его самых сокровенных, самых сладких снов. Все вокруг сияет неземным светом, словно сотни солнц одновременно озаряют этот мир. И самое главное – Джисон, его Джисон, любит его, любит взаимно, от всей души, без остатка. Он видит это в его глазах, чувствует в его прикосновениях, слышит в каждом его слове. С губ Джисона, словно маленькие искорки, все еще выпадают золотистые лепестки подсолнуха, щекочущие веки Минхо. И он, наконец, может дышать полной грудью, чувствовать жизнь во всех ее красках, ощущать себя живым. Он цепляется за Джисона, как за спасательный круг, как за последнюю надежду. Джисон светится так ярко, что Минхо вынужден щуриться, словно слепой котенок, попавший под палящее солнце. Он кашляет лепестками, задыхается от бушующего внутри него цветочного урагана, но глаз отвести от него не может. Из миллионов лиц, смотрящих на него, его взгляд всегда, неизменно, направлен лишь на Джисона. Он видит в нем все – и друга, и брата, и возлюбленного, и свою душу. Джисон – его якорь, его компас, его путеводная звезда в этом бескрайнем и непредсказуемом мире. Без него он бы давно заблудился, утонул в пучине отчаяния и одиночества. Но Джисон всегда рядом, всегда готов протянуть руку помощи, всегда готов поддержать, утешить, вдохновить. Он – его ангел-хранитель, его личный супергерой, его самое большое счастье. И сейчас, в этот волшебный момент, Минхо чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Он готов отдать все, лишь бы это ощущение длилось вечно. Он готов отдать жизнь за то, чтобы Джисон всегда был рядом с ним, чтобы всегда светился так ярко, чтобы всегда любил его так сильно. В Сеул они возвращаются вместе.