Nap of a star

      Одуванчики путались в волосах. Одуванчики топтались под ногами.       Бомгю путался в своих мыслях.       Тело ощущалось тяжёлым, конечности безвольно висели, ветер проносился мимо, даже не касаясь раскалённой кожи. Необъятная поляна тянулась бесконечным заточением, за зелёной картиной пряталась чёрная дыра. Пустота, глушь, тишина. Тихий плач, дрожащие струны гитары, неразборчивый шёпот. Бомгю обернулся, зацепился взглядом за знакомый силуэт и занёс ногу для шага.       Шаг сделать не получилось.       «Пожалуйста, живи».       Как жить без него?       Невыносимая трель будильника выдернула его из сна. Бомгю разлепил глаза, уставился в потолок и протяжно выдохнул. В груди болело: привычно, давяще, иногда даже ужасающе. Будильник продолжал трезвонить, но для Бомгю звук был словно под толщей воды. Он поднялся с кровати, потёр глаза и коснулся босыми ногами холодного паркета. Голова закружилась.       На кухне было тускло: ни солнечного света, ни искусственного освещения. Бомгю постоял несколько секунд у порога, поглазел на фигурку Хинаты Шоё, развернулся и направился к спальне. Спать там не получалось — пришлось переехать в гостиную и корчиться на неудобном диване. Он взял первую попавшуюся одежду из шкафа — чёрные джинсы с серой ветровкой — и вышел из комнаты, стараясь ни на что не смотреть. Бомгю знал, что гитара одиноко стояла в углу, но не хотел видеть её. Всё вокруг напоминало о нём.       В университет он дошёл так же, как жил последний год — на автомате.       Громкие разговоры студентов, поспешный топот ботинок, звенящий цокот каблуков проходили мимо ушей, не задерживаясь в голове. Бомгю поправил сползающую лямку потёртого красного рюкзака, опустил голову ниже и по памяти пошёл в аудиторию. К счастью, последний ряд оказался пустым — удивительное явление на паре политологии.       Профессор Пак махнул им рукой, закатал рукава клетчатой рубашки и взялся за указку. Бомгю рассеянно открыл тетрадь на случайной странице, равнодушно мазнул взглядом по каракулям полугодовой давности и повернулся к окну. Было туманно, облачно, пасмурно, холодно. Скоро польёт дождь. Его кожа, казалось, разучилась реагировать на холод, привыкнув к нему за последний год.       — Сколько можно опаздывать, студент Чхве? Не легче ли отчислиться?       Бомгю моргнул, неосознанно прислушался, но поворачиваться не стал. Секундный интерес вспыхнул в груди и так же быстро потух, а хриплый незнакомый голос в ответ на замечание профессора лишь подстрекнул его не обращать внимания. Голос звучал настолько устало, что Бомгю даже не требовалось смотреть в чужое лицо, чтобы убедиться.       Он вздрогнул, когда по правую сторону от него скрипнул отодвигаемый стул. Глухой стук свидетельствовал о том, что на парту обрушились книги. Или чья-то голова. Бомгю всё же повернулся, запнулся взглядом на красных волосах и замер. Столь яркий цвет до странного неправильно смотрелся в окружении серых стен и коричневых парт. Он не заметил, как засмотрелся, а делать вид, что не смотрел — глупо. Тем более, когда уже поймали с поличным. Сонные карие глаза уставились на него с едва заметным интересом, пленительно захватив внимание.       Почему стало так спокойно?       Бомгю отвёл взгляд, нервно сжал ручку в пальцах и начал выписывать слова профессора, чтобы отвлечься. Чужой взгляд и не думал отлипать от кожи.       Он поёжился, украдкой взглянул в ответ и слегка вздрогнул. Незнакомец продолжал смотреть, даже не моргая. На его нос был наклеен пластырь, под глазом виднелся фингал, но это никак не перечёркивало красоту. Бомгю моргнул, пытаясь развеять неясное наваждение, но карие глаза не выпускали из плена.       Кто это?

***

      — Эй, — послышалось сзади, когда Бомгю с привычно опущенной головой шёл домой.       Голос был хриплым, низким, идеально подходящим маньяку из фильмов ужасов. Бомгю не стал останавливаться и оборачиваться, ведь звали явно не его.       — Ты меня не слышишь? Принцесса с бинтами на запястьях.       Бомгю застыл.       Он повернул голову в сторону и споткнулся взглядом о красные волосы. Парень засунул руки в карманы потёртых джинсов — там что, пятно крови? — и шагнул ближе, пересекая расстояние. От него пахло чем-то непонятно терпким.       — Я Ёнджун, — сказал он и протянул руку.       — Бомгю. — Собственное имя выговорить удалось со второй попытки, благо без заикании. Бомгю с опаской взялся за чужую руку и неловко сжал её. Тёплая.       Это в первый раз за последние полгода, когда к нему кто-то подошёл. Заговорил. Коснулся.       — Хочешь разрисовать стены?       Бомгю ошалело хлопнул глазами.       — Не занимаюсь вандализмом.       — Ты же художник.       — Это не одно и то же, — сказал Бомгю прежде, чем Ёнджун успел открыть рот. Спустя секунду его осенило: — Откуда ты знаешь?       — Рисунки в тетради вместо конспектов.       Бомгю вздохнул, слабо поморщился от непонятных ощущений и отступил на шаг. От Ёнджуна действительно пахло чем-то неясно терпким — то ли хвоя, то ли чёрная смородина. Погода была пасмурной, воздух душным, должен был пойти дождь. Ещё Ёнджун смотрел на него чересчур прямо и честно, словно знал с давних времён. Кожу начало покалывать, а глаза щипать от непривычки в виде зрительного контакта с кем-то. У Ёнджуна волосы были грязные, в пыли и песке, кажется.       На секунду посетила мысль, что волосы у него окрашены для того, чтобы кровь контрастно в глаза не бросалась. Стало дурно.       Бомгю на мгновение увидел себя. Поэтому что-то внутри дёрнулось на встречу.       — Где рисовать?

***

      Бомгю думал, что это он тот, кто пытается спасти. Бомгю думал, что это его потянуло на благотворительность от вида разбитых костяшек и фингалов под глазами. Бомгю думал, что Ёнджун страдает.       В целом, с последним пунктом он не ошибся.       Дом Ёнджуна — если эту каморку можно было так назвать — разваливался по кускам, краска слезала со стен и крошилась на пол. Внутри было темно: свет едва проникал сквозь единственное узкое окошко, забрызганное дождём. Воздух там был затхлым, пахло пылью и старыми книгами. Бомгю не думал, что Ёнджуну нравится читать. Он скорее казался тем, у кого ничего нет. Никого — тоже.       Но Ёнджун улыбался уголками губ так светло, как никакой разбитый человек не смог бы.       Ёнджун аккуратно цеплял его за запястье и вёл за собой в необычные места. Они побывали в заброшенной психиатрической больнице: Бомгю наблюдал, как чужие руки с запёкшейся кровью на костяшках соскребали мусор и стеклянные осколки. В тот момент его руки показались Бомгю очень красивыми.       Они побывали на крыше многоэтажки: Ёнджун усадил его на холодный бетон и всунул термос с горячим чаем. Закат был великолепным, а чай на вкус — ужасным. Бомгю об этом, естественно, не сказал.       Они побывали в антикварном магазинчике: Ёнджун с искрящимся любопытством осматривал прижизненные издания известных авторов, старопечатные книги, молитвенники, атласы. Его пальцы трепетно касались гравированных карт и гербариев. Бомгю зацепился взглядом за полку с техникой и электроникой: патефоны, граммофоны, виниловые проигрыватели. Интерес взял над ним верх, и спустя несколько минут он сам с блеском в глазах обходил стеллажи.       Если бы не Ёнджун, Бомгю даже не узнал бы о существовании подобного магазинчика в их отшибленном городе. Удивительно, но было ещё много мест, где он не бывал.       Вошло в привычку ждать Ёнджуна после универа, идти домой вместе с ним и прощаться у порога, никогда не зовя зайти на чай. Стало рутиной хвататься за ткань его одежды и ждать, пока возьмут за руку. Бомгю ни разу не инициировал тактильный контакт первым, но всеми силами показывал, что не против. Ёнджун, казалось, все эти странности странностями вовсе не считал — он мягко улыбался и переплетал их пальцы. Разбитые костяшки никогда не заживали, Бомгю наблюдал. И ждал. Каждый день смотрел на венистые руки и подмечал изменения. Засохшая кровь словно превратилась в обязательный атрибут образа Ёнджуна.       Иногда перед глазами всплывал до боли родной портрет. Бомгю в такие моменты задыхался, немного плакал и много просил не уходить. Ёнджун ничего не спрашивал, крепко прижимал к своей груди и шептал, что останется рядом. Бомгю знал — Ёнджун уже начал догадываться, делая выводы и на основе университетских слухов. Однако по-прежнему не задавал вопросов. Однажды во время очередной прогулки у реки Ёнджун мягко потрепал его волосы и сказал:       — Спасибо, что борешься и каждый день побеждаешь.       «Пожалуйста, живи».       «Спасибо, что борешься».       Слова, которые Бомгю всем сердцем ненавидел. И благодаря которым каждое утро открывал глаза.

***

      Ёнджун ему совершенно точно не нравился. Ни в каком из существующих планов. У него были разбитые костяшки, небрежно и неаккуратно подстриженные пламенные волосы, фиолетовые фингалы под глазами, тощее телосложение и непонятно-светлая улыбка. А ещё от него всё же пахло хвоей, и этот терпкий запах начал мерещиться даже в собственной квартире.       Ёнджун ни разу к нему не заходил.       Но вся одежда Бомгю уже пахла им.       Голос Ёнджуна был гнусавым и тягучим, а не тонким и вкрадчивым; глаза были карими, а не зелёными; улыбка слабой, а не радостно-широкой. Давно въевшийся в подкорку образ не накладывался на Ёнджуна, потому что он был слишком другим. Снаружи казалось, что он разбит. На деле же его воли хватало, чтобы перевернуть гору. Бомгю начал оттаивать, сам того не замечая.       Но Ёнджун ему не нравился и поцеловать его разбитые губы ему не хотелось.       Когда заживёт — возможно и захочется. Губы или Бомгю — вопрос, о котором нельзя было думать.       Одним странным вечером в кинотеатре Бомгю осмелился спросить:       — Почему твои раны не заживают?       Ёнджун тогда посмотрел на него мягко-ленивым взглядом и мимолётно коснулся запястья. Бинты Бомгю давно снял, и кожу от прикосновения приятно обдало теплом.       — Им не дают зажить.       — Кто?       — Невыплаченные долги.       Тусклый свет из нависающего огромного экрана подсвечивал лицо Ёнджуна, создавал призрачные отблески на щеках и ресницах. Воздух пах карамельным попкорном, пыльной обивкой кресел и чем-то едва уловимо сладковатым. Возможно, это был запах детства.       — Стандартный сценарий? — тихо спросил Бомгю, не отрывая взгляда от красных костяшек.       Ёнджун хмыкнул. Звук получился чересчур нежным для слуха, привыкшего к грубой тишине.       — Да, — ответил он без заминки, — повесили долги на сына и скинулись с моста.       На экране появился первый рекламный ролик.       — Твой сценарий ведь не стандартный? — прошептал Ёнджун, даже если громкая реклама перебивала его голос.       — Стандартный. — В глазах защипало. — Мой любимый человек умер.

***

      Ёнджун начал приносить ему обед в университет, сразу брать за руку по дороге домой, чаще гладить волосы и смотреть ещё честнее. Бомгю отказывался поддаваться этому чувству, по-детски выдёргивал ладонь из чужой и тайком перекладывал контейнер с едой обратно в сумку владельца. Ёнджун, на удивление, ни капли не злился и не расстраивался. Он не стремился перестроить Бомгю, подстроить под себя и впихнуть то, чего ему не хотелось. Это подкупало сильнее любого изысканного блюда. Бомгю засыпал в автобусе, съезжал в сторону и в итоге оказывался прижатым к чужому плечу. Запах терпкой хвои щекотал ноздри.       Они стали наведываться в антикварный магазинчик и малолюдный кинотеатр чаще. В последнем постоянно крутили один и тот же фильм, но никто не возражал. Ёнджун предлагал придумать альтернативный сюжет — Бомгю придумал сразу два. Там всегда было по-уютному тихо, тускло и… близко.       Ёнджун был близко.       Смотрел в душу, но не рылся без разрешения. Бомгю сам первым потянулся и коснулся внутренней стороны ладони. В следующую секунду их пальцы даже слишком естественно переплелись в замок.       — Хочешь, сплету тебе браслет из бисера? — неожиданно спросил Бомгю. Подавлять столь резкий порыв было поздно.       — Только если браслеты будут парными.       Его пробило на смешок. Рядом с Ёнджуном и улыбаться было легче.       — Ты и твои разбитые костяшки?       — Я и самый чудесный человек в этом городе, — сказал Ёнджун и красноречиво отвернулся к большому экрану.       Сердце поражённо замерло. Бомгю растерянно хмыкнул.       — Почему не в мире?       — Мы не видели мир.       Ударило по-больному. Однако это было не обречённое «Мы не видели мир», это было спокойное, с трепетными надеждами на будущее «Мы не видели мир…       Но обязательно увидим».       Бомгю внезапно захотелось построить это будущее собственными руками.

***

      Ёнджун впервые оказался в его доме нежданно: шёл проливной ливень, а отправлять и без того промокшего человека в другой конец города было бы слишком жестоко даже для Бомгю.       Тогда он впервые увидел гитару. Бомгю вытащил её из спальни и оставил на виду, потому что внезапно захотел вернуться к струнам. Ёнджун восторженно выдохнул, взглянул с очевидной просьбой в глазах и после разрешения аккуратно взял в руки гитару. Красные волосы хорошо сочетались с кедровой древесиной.       Играл он неумело, смешно и откровенно плохо, но Бомгю не осмелился ничего из этого озвучить вслух. Видя, с какой нежностью Ёнджун перебирал струны, собственное сердце наконец встрепенулось.       Музыка всегда была неотъемлемой частью его жизни.       Ночью ему снова приснился уже родной сон.       Одуванчики путались в волосах. Одуванчики топтались под ногами.       Бомгю путался в своих мыслях.       Тело ощущалось тяжёлым, конечности безвольно висели, ветер проносился мимо, даже не касаясь раскалённой кожи. Необъятная поляна тянулась бесконечным заточением, за зелёной картиной пряталась чёрная дыра. Пустота, глушь, тишина. Тихий плач, дрожащие струны гитары, неразборчивый шёпот. Бомгю обернулся, зацепился взглядом за знакомый силуэт и занёс ногу для шага.       Впервые получилось сделать шаг.       «Спасибо, что борешься».       Ёнджун на утро никуда не ушёл.       Бомгю показалось просто прекрасным решением подойти и поцеловать зажившие губы.