слабый человек

— да подсядь ты к ней, угости, вон, она на тебя уже полчаса засматривается. — тебе кажется. может, она вообще на тебя смотрит. а ты сидишь тут и глушишь уже какую по счёту пинту? — ну нет, я видел. она тебе улыбнулась. тебе же такие нравятся? после этих слов аскеладд всё-таки поворачивается к бьорну, и тот улыбается широко, фыркает, абсолютно не впечатлённый осуждающим взглядом. пихает аскеладда в бок локтем. получается тяжелее, чем было бы необходимо. — давай-давай, вижу же, что она тебе нравится. у тебя уже яйца звенят, а так ты ещё более невыносимый, чем обычно. — а ты бухой. тоже, знаешь ли, не самое приятное зрелище. бьорн смеётся и в несколько больших глотков допивает своё пиво, со стуком ставит на стойку пустой бокал. аскеладд снова поворачивается к девушке через пару барных стульев от них. замечает, что её бокал практически опустел. момент идеальный, ничего не скажешь; к тому же, она снова на него смотрит. улыбается поверх бокала, прищуривает слегка подведённые чёрным глаза. глаза у неё внимательные, тёмные в полумраке бара, и короткие светлые волосы уложены в художественном беспорядке. невысокая, думает аскеладд, чуть угловатая фигура, немного мальчишеская, в уголках глаз искрится веселье. она подмигивает ему. бьорн, не глядя, хлопает его по спине, и из бокала аскеладда чуть не проливается несколько капель виски. он соскальзывает со своего стула, обходит ещё одного посетителя у стойки и вписывается точно в закуток между ним и девушкой, опирается локтем на стойку и натягивает на лицо улыбку как раз для таких случаев. — разрешишь угостить, красавица? девушка стукает о его бокал своим, наклоняется чуть в его сторону. — разрешу. белый русский. — классика. аскеладд заказывает ей коктейль, оглянувшись на бармена — в сторону бьорна он даже не смотрит, но догадывается, что тот подглядывает; и чёрт с ним — и снова поворачивается обратно к ней. потрёпанная чёрная майка с какой-то группой, небольшая грудь, голые руки. сильные руки. хорошо. — у тебя интересный акцент. исландия? — норвегия. — вот же ж, надо было точно бьорну её сплавить. — меня зовут ганхилд. — «битва»? — аскеладд весело прищуривается, становится чуть ближе и, выловив бокал из руки бармена, с кивком протягивает его ганхилд. та улыбается; ей явно приятно, и явно нравится значение своего имени, судя по всему. аскеладд замечает несколько бледных шрамов у неё на костяшках. — тогда за хорошую драку. — не прогадал; ганхилд приподнимает свой бокал, соглашаясь с тостом, улыбается ему шире, и их пальцы самую малость касаются друг друга, когда аскеладд звякает своим бокалом о её. — меня зовут аскеладд. он смотрит, как она отпивает из бокала, приподняв голову, видит, как двигаются мышцы на её худой шее, и прикидывает возраст. может, тридцать. плюс-минус пара лет. она явно не завсегдатай, скорее всего, приехала недавно; может, просто проездом. одна. может влезть в проблемы, если ей покажется интересным. аскеладд думает, показался ли ей проблемой (вряд ли) или интересным (он для этого особенно не старался). вряд ли она где-то задерживается надолго. в этом баре ей явно достаточно комфортно, но она не знает ни одного бармена, и её не знают тоже. говор слишком чужеродный. загара нет, но на коже можно заметить всё больше маленьких шрамов. аскеладд моргает, переводит взгляд на лицо ганхилд и снова ей улыбается, когда она наклоняет голову набок. — а ты тоже не местный? er vi landsmenn? ах, эти разговоры о погоде. — nei, men faren min kommer fra norge. я уже почти не помню язык, к сожалению. — а не хочешь, — аскеладд медленно потягивает виски, не сводя взгляда с ганхилд, пока та говорит, — освежить память? топорно, но вполне рабоче. пусть даже аскеладд и не горит желанием вспоминать норвежский лучше, чем помнит его сейчас. но ганхилд ему, пожалуй, всё-таки нравится. в баре начинает играть новая песня. i’m picky, and all the girls, i drive them crazy; i drive them crazy cause i’m sexy. дурацкая, но точно застрянет в голове.

***

ганхилд остановилась в мотеле неподалеку, но впервые целуются они ещё в баре. она утягивает аскеладда сквозь танцпол, стоит ему только оплатить выпивку, и прижимается к нему грудью, схватив за отвороты рубашки. целуется с удовольствием, и аскеладд отвечает ей тем же: сжимает в ладонях узкую талию, бёдра, поднимается снова выше, накрывает ладонью грудь, и ганхилд раззадоренно смеётся, прервав поцелуй. накрывает обе его ладони своими и прижимает ближе, к своему телу, к груди, прямо так, посреди толпы. аскеладд задумывается о том, кто кого будет сегодня трахать, если будет. впрочем, ему всё ещё нравится. он не думает про бьорна — не маленький, домой сам доберётся, лишь бы не дебоширил — и даёт себе немного свободы. про торфинна, оставшегося дома, он тоже не особенно задумывается. сидит, наверное, зубрит что-то со злобной рожей. зубы бы себе не стёр с такой манией ими скрипеть, если что не по душе. аскеладд отбрасывает эти мысли, обращается к ганхилд и целует её крепче, зарываясь ладонью в её короткие светлые волосы. на её губах он чувствует вкус водки и кофе. мотель оказывается дешёвым, с облупившимися обоями и въевшимися запахами моющего средства и усталости работников. они не задают вопросов, когда ганхилд заводит в свой номер аскеладда, пусть запах алкоголя и можно явно почувствовать от них обоих. ганхилд не включает свет. в комнате душно — весенняя вечерняя прохлада не пробивается через закрытые ставни, но и ей наплевать, и аскеладду; он лезет ей ладонью под майку, пока она целует его в шею. крепко целует — точно останется след. да и не один, судя по её прыти. пусть, чёрт с ним; аскеладду нужно расслабиться. дать рукам двигаться не автоматически, а осознанно. дать себе получать удовольствие от женского тела так близко — тем более что ганхилд действительно хороша собой, и аскеладд глухо рычит, вжимает её спиной в стену, чувствует вибрацию её голоса, когда она стонет, не сдерживаясь, и сразу же смеётся. руки ганхилд скребут его плечи поверх рубашки, лезут под нее, царапают тонкую футболку, и аскеладд забывает об уличной прохладе. по дороге от бара до мотеля они болтали о всякой ерунде, он уже забыл, о чём, и ганхилд снова подначивала его поговорить по-норвежски — она и сейчас то и дело выдыхает что-то на этом таком чересчур ребристом для аскеладда языке, и он понимает обрывки; но ему не нужно сейчас понимать каждое слово, чтобы понимать, чего ганхилд хочет. — håper du ikke drakk for mye, hva? — на то, чтобы перевести, аскеладд тратит лишние пару секунд, пряча их в поцелуе в шею; кожа ганхилд отдаёт потом и табаком, какими-то выветрившимися духами, немного — алкоголем, немного — машинным маслом. вкусный, живой запах, интереснее, чем только духи и кожа. но поэтому аскеладд и умел выбирать места, где пить, и выбирать людей. — ikke bekymre deg for det, skjønnhet, — выдыхает аскеладд, помогая ганхилд стащить с него рубашку. акцент у него прихрамывает, но она улыбается, закидывает ногу ему на бедро, царапает короткими ногтями спину и задирает футболку у поясницы. он смотрит на её полуголое тело, освещённое только холодным светом фонарей за окном, когда ганхилд, оттолкнув его от себя и отходя к кровати, стягивает через голову свою майку. бюстгальтера на ней нет — это аскеладд заметил еще в баре, обнимая её, — и она отходит к постели спиной, покачивает узкими крепкими бёдрами, протягивает к аскеладду руки, улыбается хитрой лисой. аскеладд ухмыляется. его футболка тоже отправляется куда-то на пол, или на стоящий рядом комод, или ещё куда, он не смотрит, и они снова целуются. горячие руки обвивают его шею, тянут ближе, они оба заваливаются на скрипнувший матрас, аскеладд накрывает ганхилд своим телом, пока она сжимает в кулаке короткие волосы на его затылке. почти больно, но пусть; пусть будет больно, если это такая боль. ганхилд тянется обнять его ногами за пояс, и аскеладд, пока тянется рукой к поясу её джинсов, толкается бёдрами к её промежности, натыкается на её ладонь и довольно рокочет ганхилд в шею, оставляя там очередной поцелуй. а потом, разобравшись таки с пуговицей на её штанах, отстраняется и рывком переворачивает её под собой, взявшись за крепкое плечо. тёмные глаза поблескивают в полумраке комнаты, пока ганхилд оборачивается к нему через плечо, тянется рукой к поясу расстёгнутых джинсов и спускает его ниже. аскеладд помогает, обнажает ещё больше светлой кожи, сжимает в ладони голую ягодицу, прослеживает взглядом изгиб позвоночника и спускается к нему губами, поднимаясь от поясницы к задней стороне шеи. ганхилд тихо смеётся, дыша уже тяжелее — наверное, щекотно из-за аскеладдовой короткой колючей бороды. а потом, стоит его руке спуститься ниже, между её ног, приглушённо стонет, сначала тихо, потом громче и выше, пусть и закусывает покрывало. аскеладду нравится. ему нравится видеть, каких разных реакций он может добиться; нравится видеть, как человек в его руках становится податливым, как масло, и второй рукой он проводит по рёбрам ганхилд, повторяет их изгиб пальцами. какая-то часть его думает, не спросить ли хотя бы, чего делать не стоит; но ганхилд явно из тех, кто на подобный вопрос ответит провокацией. например, что не стоит медлить. а медлить аскеладду нет никакой нужды, кроме природной вредности — он чувствует пальцами влагу между чужих ног, пока целует крепко ганхилд в плечо, опираясь второй рукой рядом с её талией, и чувствует собственное возбуждение. пожалуй, сегодня аскеладд не будет оглядываться на собственную природную вредность. пальцы ганхилд вдруг касаются его собственных, и смазка пачкает и её пальцы, и аскеладд выдыхает тяжелее. слушает. слушает чужое дыхание, слабо сдобренное голосом на выдохах; влажные мягкие звуки того, как ганхилд ласкает себя сама, пока аскеладд выпрямляется, убрав руку; звук молнии на его штанах и шорох, с которым он нашаривает в кармане презерватив (негоже мужчине быть неготовым к такому повороту событий, мало ли что); нетерпеливый вздох ганхилд словно подгоняет его, и аскеладд облизывает губы. может, он хотел бы делать всё чуть дольше. помариновать удовольствие. он смотрит на лежащую под ним женщину, уже возбуждённую, желающую его, готовую — интересно, сколько она выпила за сегодняшний вечер? — цепляется взглядом за проблеск недовольства в её карих глазах, сейчас выглядящих почти чёрными, опускает взгляд уже на свою руку, лёгшую без его ведома на её пояс совсем над бёдрами, нашарившую проступающую под кожей тазовую кость. аскеладд моргает и видит в глазах ганхилд, спрятанных за светлой растрёпанной чёлкой, другие. блядство. кусочки пазла собираются в голове иначе; аскеладд смотрит на её крепкие плечи, на напряжение мышц на руках, на узкую ладную спину, ниже- — эй, что с тобой? — подаёт ганхилд голос. блядство, блядство, блядство. — ты будто призрака увидел. аскеладд натягивает на лицо улыбку. не его лучшая, но достаточно хорошая, чтобы можно было кого-то убедить в её искренности. наклоняется к ганхилд и ещё раз целует её в плечо. — прости, skjønnhet. — она расслабляется было после поцелуя, но, услышав слова, распахивает глаза и приподнимается на руке. — вынужден сбежать. — серьёзно? — разочарование в интонациях можно было бы услышать, независимо от того, на каком бы языке ганхилд сейчас говорила. — ну ты и обломщик. аскеладд не слушает. не смог даже придумать, как бы обставить всё получше, замечает краем уха пару ругательств на норвежском за своей спиной, пока подбирает брошенные рубашку и футболку, одеваясь на ходу. ему почти жалко ганхилд — но её-то вины ни в чём нет. это всё он. неужели нельзя было выбрать кого-то менее очевидно похожего? make you wonder why i'm cold and distant; i'm «cold and distant», yes i am i'm picky 'cause i'm all alone; you know that it's crimi, yes it's criminal.

***

аскеладд закуривает третью сигарету подряд, пока пешком идёт к дому, и телефон вдруг тихо пиликает в кармане. так и не убрав зажигалку, аскеладд останавливается посреди пустого тротуара и смотрит на экран. «если ты там ещё не упился насмерть купи мне пару рэдбуллов» аскеладд тупо смотрит на сообщение. «или три» мелкий паршивец. «Хочешь печень себе убить?» «прямо сейчас я хочу убить хоть кого-нибудь» и потом, через пару секунд: «и рэдбулл» и ещё: «и бензин возможно» «Я не дам тебе устроить пожар в своём доме.» «может и нет но рэдбулл притащи» может, видите ли. аскеладд вздыхает. «Ладно. Ещё что-нибудь? Не бензин.» «не» «спасибо» «засранец» вот никак он не научится выбирать подходящие моменты. не стоит ведь оскорблять человека, от которого тебе что-то нужно, пока ты это не получил. но ладно. всё равно по дороге, аскеладд помнит, был какой-то круглосуточный магазинчик. дома аскеладд уже с порога слышит приглушённое рычание и какую-то ругань. шорох страниц. торфинн сидит на кухне, взъерошенный и недовольный, обложенный учебниками, что-то строчит. палуга, их пятнистая кошка, дремлет на столе рядом с ним. удивительный у неё талант — не просыпаться от звуков, которые торфинн издаёт в таком настроении. аскеладд ставит на столешницу рядом с торфинном тихо звякнувший пакет из магазина и выуживает из него две стеклянные бутылки, отставляет их в холодильник, оставив торфинну три его банки. тот закапывается в пакет с неистовством голодающего, поднимает глаза на аскеладда, который наклонился поближе, чтобы заглянуть в записи. проверить, что выводит торфинна из себя настолько сильно. ага, переписывал из интернета анализы книг. ну, неудивительно. особой любви к литературе торфинн никогда не питал, особенно к школьной. — от тебя уже сейчас перегаром несёт, господи, — морщится торфинн, открывая с тихим шипящим щелчком банку рэдбулла. — что вы там делали? — а бьорн ещё не вернулся? — о, то есть, вы разделились? — торфинн фыркает, делает глоток и облизывает губы, а потом вдруг щурится, смотря на шею аскеладда, и почти сразу же с отвращением кривит губы. — ты ещё и по бабам ходил, старпёр. пиздец какой, даже не могу представить, за какие деньги с тобой можно было бы согласиться потрахаться. — за три рэдбулла, — подмигивает торфинну аскеладд, не успев остановить себя, и увернуться от удара предплечьем по руке не успевает тоже. посмеивается, бросает ещё какую-то подначку про чужие покрасневшие уши и ускользает в ванную. — катись нахрен, мудак старый! — раздаётся из-за прикрытой двери, пока аскеладд плещет на лицо ледяной водой. такое чувство, будто сегодня его воображение совсем его не слушается. голову хочется засунуть в воду целиком, дать ей остыть — не думать о том, как на шее торфинна поблёскивали выбившиеся из короткого хвоста волосы, подсвеченные люстрой. нахрен, ага. да если бы. i drive'em crazy 'cause i'm lazy, i don't give a damn you know i'm fuckin' lazy, i don't give a damn

***

с того вечера аскеладд зарекается пить. или хотя бы не пить так часто. пока не прояснится голова, гудящая на следующее утро, не прояснится настолько, чтобы аскеладд мог думать внятно. точнее, почти не думать в целом. торфинн позволяет себе рычать и огрызаться чаще — скоро выпускные экзамены, и он нервничает, устаёт, часто сидит допоздна. не из особенного желания сдать всё на отлично или ещё чего такого, да и аскеладд не слишком беспокоится о его оценках — ему-то что? — но почти только из вредности. или чтобы доказать кому-то что-то. что он не дурак и может запомнить достаточно много и достаточно хорошо. аскеладд его не трогает. периодически ловит на себе из-за этого вопросительные взгляды; торфинн всё-таки явно привык к периодическим подначкам, а сейчас их нет, и торфинн не понимает, почему. но, видимо, решает, что возможностью надо пользоваться, и закапывается в свои учебники. а потом как-то заявляет, что заебался неимоверно, до вечера не ждите, голова уже скоро лопнет. аскеладд только фыркает, салютует торфинну кружкой с кофе и бросает, чтобы, если что, позвонил бьорну — приедет и заберёт. — да я уже не ребёнок, завязывай! не ребёнок. в этом и проблема. кажется, торфинн ждёт в ответ какой-то колкости, но дожидается только неопределённого пожатия плечами и фыркает сам. потом всё-таки уходит, и аскеладд остаётся один. он задумчиво потягивает кофе, работает ещё какое-то время, а потом понимает, что всё равно не может сформулировать сейчас ничего внятного. думает — сколько уже прошло, месяц? месяц точно есть. думает — к чёрту, один бокал он может себе позволить. кружка кофе вместе с ноутбуком остаются забытыми, пока аскеладд достаёт из небольшого бара бутылку. вина не хочется, пиво он не слишком любит; может, виски? взгляд падает на бутылку кофейного ликёра, и аскеладд задумчиво облизывает губы. достаёт его и ещё полупустую бутылку водки. на этот раз он не включает музыку, и тишина пустого дома нарушается только стеклянным перестуком. кофейный ликёр, водка, сливки, лёд. плохая ли это идея? возможно. часто ли аскеладд принимал плохие решения? достаточно. ещё одно хуже не сделает. он поднимается к себе, слушая, как в бокале позвякивают кубики льда, закрывает изнутри дверь и упирается в неё спиной. закрывает глаза. делает глоток. вспоминает. образ ганхилд быстро всплывает в голове вместе со вкусом коктейля; аскеладд вспоминает её улыбку, уже сев на край кровати, вспоминает вид её обнаженного тела, так и не открывает глаз, пока память подбрасывает ему образ за образом. звуки, запахи, кадры, ощущение её кожи под пальцами; вид её сильной и узкой спины. тепло её тела, когда она прижималась к его груди, пока они целовались. подсвеченные светом люстры короткие волосы на шее… на его шее. торфинна. его взгляд через плечо, его карие глаза, его голая спина — аскеладд видел его недавно, во время тренировки, когда торфинн решил стащить с себя пропотевшую футболку. аскеладд вспоминает. образ ганхилд перемешивается с ним. её улыбки, провоцирующие и завлекающие, с улыбками торфинна, которые аскеладд видел редко, и чаще видел их сдобренными ядом; или такие, когда торфинн думал, что его не видят; или такие искренние, самые редкие из всех, расслабленные и тёплые. один раз. один раз, и забыть, выкинуть из головы, не думать о том, как торфинн пару-тройку месяцев назад, на посиделках в честь его совершеннолетия, смеялся, весело щуря глаза, и не знал, что аскеладд украл себе эту его улыбку. запомнил. память услужливо предлагает аскеладду искусную мешанину из образов женщины, с которой он чуть не переспал, и образов юноши, хотеть которого для аскеладда было бы кощунством. аскеладд чувствует себя вором; чувствует себя преступником, когда делает очередной глоток коктейля, пытается думать о ганхилд, когда заскальзывает ладонью под пояс домашних штанов. всего один раз; ты же можешь себя контролировать, научился за сорок с лишним лет жизни? видимо, не научился, потому что, стоит аскеладду коснуться себя, в голове всплывают новые образы. торфинн, на ходу взъерошивающий себе волосы полотенцем после душа; торфинн, с самодовольной ухмылкой глядящий на аскеладда сверху вниз из седла; торфинн, сонно жмурящийся и зевающий, пока лежит головой на кухонном столе часа в два ночи; торфинн, совсем недавно впервые пробующий выпивку вместе с аскеладдом вне дома… что там было? о, да ладно. и почему он не забыл. запах кофе теперь ощущается иначе; аскеладд вспоминает, что торфинн себе выбрал, и вкус сливок в бокале кажется лишним. он вспоминает почти сразу проявившийся на щеках торфинна румянец. и осторожно, точно пробуя зайти в ледяную горную стремнину, осознанно подменяет лицо ганхилд в своих воспоминаниях на его. тело отзывается почти сразу же, и возбуждение ощущается ярче. не как-то, которое почти раздражает, от которого хочется избавиться; не как-то, которое чувствуешь совсем слабо, но какой-то разрядки хочется; теперь это желание. аскеладд чертыхается, отставляет бокал на тумбочку у кровати, прикрывает рот ладонью. представляет торфинна, лежащего под ним в тёмной душной комнате, полураздетого, глядящего на него через плечо, с глазами, подёрнутыми поволокой возбуждения. представить выходит на удивление легко, и аскеладд выдыхает в собственную руку, пока второй скользит по члену. да, представлять что-то такое ему всегда было легче, чем смотреть — так можно добавить в фантазию что будет душе угодно. например, представить, как бы торфинн краснел и жмурился, скалясь, а потом вцеплялся в аскеладда взглядом зверёныша, руками, зубами, губами; и снова в голове тот кадр с его недавней тренировки на заднем дворе, его голой спины — и воспоминания об ощущении мягкой солоноватой кожи, ощущении мышц спины под губами. господи, ганхилд, знала бы ты, для каких порочных вещей тебя запомнили. аскеладд закусывает собственные пальцы, дышит глубже, тяжелее, почти что стыдясь собственной жадности, собственного возбуждения; редкие люди вызывали у него и его тела такую реакцию — тем более в последние годы. он думает о том, как бы ощущался вес торфинна на его коленях. в его руках. и снова воспоминания: тренировочные спарринги, захваты, отработка ударов, снова захваты, чёрт их дери; аскеладд слишком хорошо помнит, каково это — держать торфинна так, чтобы тот не мог вырваться, чтобы мышцы дрожали от напряжения. и обратно — в душную тёмную комнату. чужое голое плечо в его хватке. тонкая шея под пальцами. растрёпанные светлые волосы. аскеладд глухо стонет в закушенные пальцы, касаясь губой колючих костяшек, и жмурится; чувствует естественную смазку, из-за размазанных капель которой руке двигаться куда легче, чувствует пульсацию члена в руке. вспоминает торфинна, встречающего почти каждую его подначку с готовностью ответить тем же. готового ответить на любой вызов, и ответить часто с умом, а не первой же пришедшей в голову колкостью или оскорблением. боги, торфинн, за что ты свалился на голову аскеладда таким наказанием? оргазм кажется хлёстким, будто чересчур острым, и аскеладд шипит, втягивает воздух сквозь зубы, жмурится, пока его не отпускает; ощущение липкого семени на пальцах почти сразу же кажется преступлением, куда более значительным, чем просто украденная улыбка, и аскеладд, сев ровнее и поправив пояс штанов, смотрит на свою же грязную руку с немым укором. а потом, перед тем, как пойти в душ, словно вода сможет-таки вымыть из него его испорченность, залпом допивает остатки «белого русского» из бокала. мягкий привкус сливок снова кажется лишним. торфинн, вернувшийся через пару часов, не понимает, почему аскеладд не говорит с ним, и плевать, что работает; пытается, по крайней мере. ни одной подколки, даже для проформы, и аскеладд даже не возражает, когда торфинн забирает его кружку с остывшим кофе почти у него из-под носа. только отмахивается. не замечает, каким задумчивым становится взгляд торфинна, когда он медленно касается губами ободка кружки и делает глоток. уходит вместе с кружкой на кухню, облизывая губы, когда аскеладд этого уже не видит. i'm picky 'cause i'm all alone or maybe i'm alone 'cause i'm a picky one