Провокация

Джексон разминает занемевшее бедро, угрюмо топая в сторону кафетерия, а когда замечает там знакомую светлую макушку, так и вовсе морщится от досады. Есть у него вот эта гребаная черта, сначала согласиться на спор с горячки, а потом сидеть и искать лужу, в которой можно потушить горящий зад. Из достижений на треке сегодня — нога, которой он не чувствует, потому что чуть не убил педали на последних кругах; шины, которые он всё-таки убил и буксовал, как новичок, добрую половину заезда; раздолбанная подвеска и погнутое антикрыло. А всё лишь потому, что начал спешить, теряя терпение, потому что понял — победа сегодня точно ему не достанется. И ладно бы, насрать, с кем не бывает. Он за четыре года здесь уже понял, что каждый день — не обязательно именно твой день. И в этом нет никакой проблемы. Но проиграть именно сегодня… Обидно. Детская позиция? Ему насрать. Он подходит к стойке поближе, опирается на неё, присаживаясь на барный стул, и Маршалл тут же произносит, не поворачиваясь в его сторону, и в голосе сквозит превосходство: — Ну что, готов покупать термобельё? Джексон смотрит в потолок, испуская обречённый выдох. Три года. Они вместе уже три грёбанных года. По-серьезному, с совместными планами, спорами, ссорами и примирениями. Они год назад совершенно спокойно решились на то, чтобы жить вместе, но только сейчас впервые решают отметить годовщину, как положено. Настоящий отпуск, пара недель без расписания и обязательств. Кто ж знал, что они упрутся рогом о самую банальную херню: куда поехать. Они изводили друг друга выбором места почти месяц, пока Маршалл не предложил пари. — Можешь радоваться поскромнее? — спрашивает Джексон, отбирая у него стаканчик. Прикладывается к нему и тут же поджимает губы, гулко сглатывая. — Ты туда двойной сироп ебнул? — Разумеется, — не без удовольствия отзывается Маршалл. — И ты сам согласился на спор. — На вкус как диабет, — морщится Джексон, отдавая стакан. — И я надеялся, что мы всё сведём к шутке, если я проиграю. Маршалл лишь невинно пожимает плечами, и улыбается безмятежно. — Ну, что ж, вот ты и проиграл. А я уже смотрю домики в Биг Бэар Лейк. Джексон хочет его поцеловать, и одновременно отвернуть его довольную рожу в противоположную от себя сторону. — Да Маршалл, бля, серьёзно? — Джексон откидывает голову и закатывает глаза. — На пляже ты греешься, загораешь, отдыхаешь, дышишь нормально. Отпуск! — Будто ты мало греешься под солнцем в Лос-Анджелесе. — Там будут коктейли, — говорит Джексон с нажимом, будто это важный аргумент. — Коктейли с зонтиками. — На горнолыжных базах тоже есть коктейли, Джексон. И возможно, это тот самый кризис трёх лет, о котором пишут в девчачьих журналах. Ну ладно, там ведь часто говорят о том, что решением может выступить здоровый компромисс, и Джексон пытается снова. — Ну хорошо, а если мы поедем сначала туда, где холодно, а потом туда, где тепло? — Это не отдых, а какая-то климатическая терапия. — Нет, это попытка спастись от переохлаждения! — У них там отопление и камины в каждом домике, — смеётся Маршалл, поднимая бровь, склоняется ближе, будто делится главным тузом в рукаве. — И джакузи в лаундж-зоне, Джексон. — Выходить на улицу в трусах в минус пять?! МакКуин, ты перегрелся? — Честно сказать, да, — отвечает Маршалл. — Я устал от жары. Поэтому нам нужно в прохладный отпуск. — Лыжи, Маршалл. Ты просто издеваешься. — Тебе не обязательно на них кататься. — Я еду в отпуск с тобой, у нас годовщина, разумеется, что я буду даже против воли таскаться за тобой, потому что хочу провести время вместе. Повисает пауза. Маршалл смотрит на него, будто удивлённый словами. А потом улыбается тонко, едва заметно, с этой присущей ему нежностью, которая съедает Джексона изнутри. Он растерянно моргает. — Что? — Вау… это сейчас было даже… романтично. Джексон усмехается, отводя взгляд. — Посмотрим, что ты скажешь о романтике, когда я найду единственный камешек на этой чертовой горнолыжной дороге, наеду на него этими гладильными граблями и навернусь вниз башкой. Маршалл тут же смотрит на него обвинительно, нахмурившись. — Это не смешно. Тут даже отговорка с чёрным юмором не выручит. — Вот именно. И это совсем не романтично. Маршалл примирительно кладёт ладонь ему на предплечье. — Забудь ты про лыжи. Горный воздух пойдёт тебе на пользу. — У меня даже тёплой одежды почти нет, — продолжает искать отговорки Джексон. — Отлично. Меньше времени на сборы. Джексон молчит, щурится: — Ты точно меня любишь? — Очень люблю, Джексон, — легко отвечает МакКуин с улыбкой. — Но я слишком часто потакаю тебе, когда-то должна наступить моя очередь. — Я могу потакать тебе сколько захочешь, — многозначительно отвечает Джексон, — на прекрасном шезлонге… Маршалл закатывает глаза. — На уютном уединённом пляжике, с Маргаритой в руках, — заканчивает он, почти мурлыча. — Ты просто торгуешься, потому что не можешь принять поражение. И представь, как хорошо будет, когда мы уедем в горы, ты проверишь телефон, а там: «вне зоны действия сети»? Джексон задумывается. Никаких звонков от менеджера, никаких «срочно на пять минуточек, поговорим о твоём соглашении с рекламным брендом», абсолютная тишина. И это… хм. — Вот это, — выделяет он с чувством, — первое из всего, чем у тебя получается меня соблазнить на эту поездку. Маршалл улыбается, допивая кофе, и поднимается из-за стойки. — Вот видишь, не так сложно. Джексон тяжело вздыхает и почти примирительно добавляет: — Я всё равно буду ныть. Всю дорогу. И в самолёте. И в машине. И у стойки проката лыж. — Я как-нибудь переживу. — Надеюсь, потому что когда я слягу с ангиной, ты мне сам будешь таблетки таскать. — Запишу в план, — усмехается Маршалл, отходя от бара. — Пойдём, тебе осталось отмучить автограф сессию, и можешь продолжать жаловаться на то, как тяжело тебе будет лежать в номере, задрав ноги.

***

Автограф-сессии даются Джексону легче, чем пресс-интервью, так что он даже и не отмучивает эти часы, на что, возможно, надеялся Маршалл. Взаимодействие с аудиторией — его фишка, привычная ниша. Они хоть и задают глупые вопросы, но делают это искренне, потому что хотят услышать его ответ, а не найти нитку, за которую можно потянуть, чтобы выявить его слабости и раздуть их в жёлтых заголовках. Это легче. Рядом сидит Рамирез, а Маршалл стоит чуть в отдалении, общается с кем-то из Диноко. Расслабленный и спокойный. Будто уже в отпуск съездил, ей Богу. Джексон замечает, как девочка проходит мимо столиков для раздачи автографов, и несмело подходит к МакКуину. Просит у него автограф, и удивление на лице Маршалла быстро сменяется вежливой улыбкой. Девочке лет пятнадцать, очевидная школьница, она смущается, что-то ему говорит, скромно комкая край своей блузки рукой. Маршалл пишет в её дневнике достаточно долго, трёт щетину пальцами, чуть горбится, прислушиваясь к ней с улыбкой, а затем дописывает что-то ещё со смехом, захлопывает дневник и протягивает ей. Она достаёт телефон, и он приобнимает её за плечо, показывает знак пис в камеру, пока она делает фото. А потом громко благодарит, прикрывая рот рукой, хихикает от ответа Маршалла и уходит. Джексон усмехается, с каких-то пор Маршалл перестал цепляться за внимание к себе, отдаляясь в свою нишу наставника всё больше. Он подходит ближе к Рамирез, которая окликает его безобидной шуткой, присаживается рядом, перекидываясь с ней словами. Джексон ждёт перерыва, чтобы воплотить пакость, неожиданно пришедшую в голову. Она занимает его мысли, заставляя на секунду поджать губы, чтобы скрыть гаденькую улыбочку. Возможно, ему действительно трудно принять поражение. Ну и плевать. Идея уже зудит под кожей. В перерыве, пока у него самого нет фанатов и линия их столика пуста, он встаёт с места, огибает стол, выходя в фан-зону, и садится перед Рамирез, от чего она на секунду замирает. Джексон ухмыляется, показательно отодвигает стул от неё вбок. Со скрежетом, громко и медленно везёт его по полу, и садится напротив Маршалла. Тот смотрит за представлением, приподняв бровь. Джексон закидывает руки на столик, протягивает вырванный из блокнота листок меж двух пальцев ближе к лицу Маршалла. — А мне оставите автограф, мистер МакКуин? — повышает голос на пару октав и хлопает глазами. Маршалл смотрит на него, сузив глаза. А потом облокачивается на руках так же вперёд, понижает голос. — Тебе заняться нечем? — со вздохом интересуется он, в глазах пляшут смешинки, он забирает листок из его ладони, откладывает в сторону. — Я ваш самый преданный фанат, всегда хотел иметь автограф такой яркой звезды, как вы. Правда-правда, у меня даже трусики с вашим номером есть, — Джексон опускает голос до интимного шёпота, но достаточно громкого, что Рамирез рядом вздыхает и трёт переносицу пальцами. — Господи, нет, я не хочу это слышать. Маршалл поднимает брови в видимом удивлении, но не прерывает его, фырчит смешком себе под нос. — Всякое бывало, но чтобы мой мерч на нижнем белье, такого не припомню. — Фу, мистер МакКуин, — кривится Рамирез, чуть пихая его в плечо. — Не подначивайте его. Этому много не надо. — А то я не знаю, — усмехается Маршалл. — Ты же не отстанешь, да? Джексон удивлённо хлопает глазами, специально выкручивает эмоции. — Вам не нравятся трусики? — он гнёт брови в притворном сожалении, а потом томно выдыхает, проводя пальцами по стойке. — Это стринги, очень вызывающие. Всё ещё нет? — Я очень надеюсь, что ты шутишь, правда, — качает головой Маршалл. — Возможно, они сейчас на мне, — склоняет голову Джексон, дергая застёжку комбинезона. — Показательный стриптиз точно поднимет твои рейтинги вверх, Джексон, безусловно, — с мягким укором говорит Маршалл, чуть осаживает его. Но Джексон видит, о-оо, да, он видит, как чужой взгляд мгновением лижет по его губам, снова поднимаясь в безопасную зону. — Что, откажете? — с досадой щёлкает языком Джексон, пожимает жеманно плечом, как может. Опускает глаза на стойку, пальцы в нескольких сантиметрах от ладони МакКуина разглаживают складки ткани на столе. Он поднимает глаза и смотрит из-под ресниц. — Может, вам бы понравилось оставить автограф где-нибудь в другом месте? У меня не так много тату, есть, где разгуляться. Рамирез отодвигает стул, поднимая руки в капитуляции. — Всё, я на перерыв, — отрезает она. — Как будто с моим отцом флиртует какая-то малолетка, просто ужас. Джексон на секунду выходит из глупой роли, скалится ей вслед. — У кого-то просто нет личной жизни, да, Рамирез? Прими мои искренние соболезнования. — Ты-то точно всё знаешь о личной жизни, да? — усмехается незлобно Маршалл. — Например, что слово «личная» в ней подразумевает то, что она не является достоянием общественности и фанатов позади? Джексон не смотрит на фанатов, он смотрит только на Маршалла. Смотрит в чужие голубые глаза и его неожиданно скручивает нежностью, которую он там находит. Взгляд Маршалла бегает по его лицу, искристый, спокойный, до одури уютный. И Джексона смывает этой теплотой. Он вспоминает о своей роли с запозданием, промаргивается, а затем откидывается на стуле, тянет застёжку комбинезона вниз, а потом горло подкостюмника скатывает, оголяя шею и немного ключицу. — Хочу вот здесь, — закусывает губу с придыханием, проводит по впадине к плечу кончиками пальцев. — Размашисто, чтобы я навсегда запомнил этот момент. Маршалл прыскает смехом, сминает листок и кидает в него. — Прекрати паясничать. — Но я же только начал… — Джексон, проваливай, — улыбается Маршалл, чётко и медленно проговаривая слова. Джексон качает головой, раскатывая горло подкостюмника обратно. Резво дёргает молнию комбеза вверх и встаёт со стула. — Нет в тебе романтики, Маршалл. — Если для тебя тупые подкаты на автограф-сессии как-то связаны с романтикой, то я начинаю переживать. Джексон стоя склоняется над столом, упираясь рукой в столешницу. Маршалл задирает голову, наблюдает за ним с осторожностью. Джексон склоняется к его лицу медленно, аккуратно, он ожидает, что Маршалл оттолкнёт его, или сам отстранился, но он наблюдает. — Для меня любой момент с тобой пропитан романтикой. — Что мне нужно сделать, чтобы ты уже сел на своё место? — А в списке дозволенного что угодно? Тогда, может, неделька на берегу океана… — Нет. — Строптивость тебе так идёт, Маршалл. Ты такой горячий, когда говоришь мне «нет». — Ты мазохист, Джексон? Вот уж не думал, — смеётся Маршалл. — К тому же, кто-то должен тебя осаживать. Джексон отходит от стола, и идёт к своему месту, оборачиваясь на ходу. В грудине разливается вязкое тепло. И что ж, ладно. Если рядом с Маршаллом всегда будет настолько тепло, то и холод калифорнийских гор он как-нибудь переживёт.