framboise

Хисын сидел на полу в кухне. Свет из окна был густым, словно через воду, словно сквозь мёд. Он стекал по полу, тянулся к стенам, и казалось, что комната вот-вот захлебнётся в этом вечернем свете — малиновом, тёплом, липком, как… кровь? джем? пюре? Не мог сказать, désolé. На языке было сладко. Приторно. Ли провёл языком по нёбу — вкус остался. И не исчезал. Малина. Или нет. Может, это было что-то другое. Что-то солёное. Горькое. Он попытался вспомнить, ел ли он что-нибудь сегодня. Или вчера. Или… — Кто ты? — голос был тихим. Чужим. Но он отозвался, словно обращались к нему. Хисын не повернулся.  Голоса уже были частью личной тиши. Иногда они говорили с ним. Иногда — вместо него. И не всегда он знал, кому принадлежал рот, что произносил слова. Он посмотрел на руки. Ладони были в чём-то красном. Вязком. Сок? Кровь¿ Соус? Хисын не чувствовал страха. Растерянность — да. Словно весь день шёл сквозь туман, и только сейчас понял, что заблудился. Не в городе. Может, в самом себе. — Ты спрашивал, кто я, — прошептал он, не зная, есть ли кто-то, кто услышит. Голос дрожал. Он сам дрожал. Внутри. Под кожей, под телом. Где-то, где он ещё оставался самым живым. — А я… Я — вата! Ли выдохнул. Лёг на холодный пол.  Глаза открыты. Потолок над ним — белый, ровный. Взгляд всё равно цеплялся за малиновый свет, стекающий по стене. — Где имя — это жвачка, — прошептал он. — Пережёванная. Вчера. Моя? Или твоя? Хисын зажмурился. Вспышки в темноте — пятна, как на плёнке. Вспоминались чужие руки, чужой голос, чужая улыбка. И вдруг — шаги. Не успел испугаться — только замер, не открывая глаз. Кто-то стоял рядом. Неизвестно сколько. Может, давно. Может, только вошёл. Воздух вокруг стал плотнее. Вибрации — знакомые. Словно организм раньше других узнал — он.

Джейк.

Хисын открыл глаза. Медленно. Тот стоял у двери. Молчал и смотрел. Он всегда смотрел, словно знал намного больше, чем должен был. — Я… всё ещё здесь, — сказал Хисын. — Но здесь давно не место. Джейк ничего не ответил. И взгляд его был слишком настоящий, слишком живой, чтобы быть галлюцинацией.  Хотя… 

Кто из них был настоящим?

Малина на языке разом стала горькой. Или… нет. Это были слёзы. Хисын мигом осел, поджал вычурные ноги. Посмотрел на Джейка, словно впервые за всю двадцатилетнюю. — А если я — это ты? — тихо, почти что неслышно. — Или она. Или никто. Или… Ли не договорил. В горле застряло. Какое-то слово, которое он не знал, не помнил, или никогда не слышал. Малина молчала. Как и Джейк.  Как и он сам. И тишина между ними — была телесной. Он снова стоял в ванной. Плитка под босыми ногами была холодной, как лед. Он дрожал. Руки мытые, но всё ещё в чем-то красном. Под ногтями — въевшееся. В складках пальцев — липкое. Хисын не знал, сколько времени тёр мылом, губкой, щёткой — кожа покраснела, местами лопнула, но пятна остались. Зеркало запотело от пара, сквозь него всё равно было видно лицо. Его лицо. 

Его же?

Ли наклонился ближе, внимательно вгляделся. И вспышка. Не из света — изнутри. Как кадр.  Как удар. Как правда. Темнота, зажатая пространство. Чей-то голос — тонкий, рваный, отчаянный. — Не надо! И рука — занесённая. Словно не его. Тяжёлая. И затем — звук. Глухой. Как мяч ударяется о пол. Как челюсть о кафель. Как малина о стакан. Хисын отпрянул, потерял равновесие, соскользнул по стене на пол. Дышал часто. Шумно. Так, словно лёгкие наполнились горячим воздухом.  Пальцы сжались сами собою, будто снова что-то держали. Тяжёлое. Тёплое. Ли вырвал их из этого ощущения и прижал к груди. — Я? В животе — ком. Не малина. Не страх. Стыд. Густой, как патока. Сладкий, как ложь. Он почти услышал — как в голове захлопнулась дверь. Одна из многих. Хисын схватился за белую раковину и поднялся. Зеркало снова смотрело на него. Но теперь в нём — тень за плечом. — Ты помнишь? — спросил Джейк. Он не кричал и не осуждал. Только смотрел. Грустно. Тихо. Слишком по-настоящему. — Это был не я, — прошептал Хисын. — Это был кто-то… другой. — А если другой — это ты? — спросил Джейк. Ответа не последовало. Ли не знал. И не мог знать. Он только чувствовал: малина на языке снова стала солёной. И не мог он сказать — откуда она. В комнате пахло жареным сахаром. Густо. Слишком сладко.  Воздух словно клеился к коже, к внутренностям, к глазам. Хисын сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на тарелку. На той были ягоды. Малина. Сочная, чуть переспевшая. Он уже ел, но не чувствовал вкуса. Лишь липкость. — Смотри, — сказал отец. Голос был весёлым. Неестественно весёлым. — Ты опять весь перепачкался. Он подошёл, опустился на корточки, провёл пальцем по щеке Хисына. — Такой ты у меня неряха. Надо отмыть. Рука, тёплая, тяжёлая, опустилась на затылок. Мягко. Затем крепче. Хисын замирал при каждом движении — не знал, когда шутка закончится, а когда начнётся что-то другое. — А ну иди сюда, — прошептал отец и сжал затылок. — Не прячься от папы. И вот в этот миг — щелчок. Как внутри-изнутри. Как лампочка лопнула. Сознание стало стеклянным, треснутым. Всё стало странным — ярким, как мультфильм, но с приглушённым звуком. Он больше не чувствовал рук. Ни своих, ни чужих. Он вышел. И стал смотреть со стороны. На мальчика, что сидел. На руку, что прижимала. На тарелку с малиной, где сок растекался пятнами, похожими на раны. Хисын видел это. Как сцену в кино. Словно это происходило не с ним. С кем-то другим. Он спрятался в эту мысль, как в тёплую воду.

Это не я. Это он. Это другой мальчик. У него такое же лицо, но это не я.

Затем — тишина. Затем — вечер. Затем — мамины руки, трясущие плечи. Затем — фраза: «Опять уснул на полу?» А на губах всё ещё была малина. Сладкая. Или… солёная? Хисын не знал. Но именно тогда внутри появился тот, кто помнил, и тот, кто не знал, не додумался. И с тех пор — один крепко спал, когда другому было жутко страшно. Комната была тёмной, но не оттого, что не было света. Свет был — приглушённый, тёплый, как через ткань.  Для Хисына всё равно было темно. Сидел, ровной спиной к стене, обхватив острые колени. Молча. Ничего не думая. Только слушал: своё дыхание, сердце, стук крови в ушах. Иногда — шум в голове. Как радио, сбившее волну. Ли давно перестал считать, сколько часов сидит так.  Тело ныло. Было даже приятно — боль была настоящей. Осязаемой. Честной. В отличие от всего остального. Он не заметил, как вошёл Джейк. Но почувствовал. Как меняется воздух. Как становится легче — или тяжелее. Как тишина перестаёт быть одиночеством. — Хисын, — мягко, почти шёпотом. Он не ответил. Он не знал, кто сейчас он. Хисын или тот, другой. Или кто-то третий. Именно в такие минуты он особенно боялся: если Джейк увидит его таким, он уйдёт. Как мама. Как отец. Как все.

Кто захочет держать за руку того, кто не уверен, чьей рукой держит в ответ?

Джейк присел рядом. Не слишком близко. Осторожно и медленно. — Ты здесь? — спросил Ли. В голосе не было ни жалости, ни страха. Только тишина — тёплая. Уважительная. Хисын сжал руки. Сильнее. До боли. — Не знаю, — прошептал он, голос охрип. — Это нормально, — ответил Джейк. — Я подожду. Даже если... Шим посмотрел на него.  Впервые — прямо. Глаза — воспалённые, уставшие. Но в было в них что-то вечно детское. Не защищённое.  Хисын вдруг почувствовал себя мальчиком со сладкой малиной на губах, которого никто не отмыл. Не спас. — Я плохой, — выдохнул Хисын. — Там, внутри… я делал вещи. Я… — Нет, — перебил Джейк. Мягко, но твёрдо. — Ты — раненый. Он наклонился ближе. — И ты живой. А значит — не закончен. Тишина. Затем — всхлип. Один. Второй. А затем— малину раздавили большим пальцем правой руки. Хисын закрыл лицо руками, согнулся, задыхаясь от рыданий. Джейк не стал тянуться сразу. Он ждал, дал выреветься. А затем только притянул к себе. Осторожно, медленно. Словно обнимал что-то жутко хрупкое. Хисын не сбежал.  Не вышел из себя. Не расщепился. Он остался. в этом теле, с Джейком. И это было не страшно. Впервые. Город дышал неоном. Мягко, словно извиняясь за то, каким был до этого. Машины лениво плыли по мокрому асфальту, в окнах домов мигали телевизоры, ветер тащил за собой обрывки разговоров, запах ужинов, музыку из открытых окон. Хисын сидел на подоконнике, поджав ноги, плечами касался стекла. На кухне что-то тихо скрипело — Джейк мыл посуду. Звук воды не раздражал. Наоборот. Был заземляющим. Убедительным и настоящим. На коленях у Хисына лежала чашка. Малиновый чай — никакой не сон, не кровь, не воспоминание. Просто горячая жидкость с тёплым запахом.  Ли пил медленно, пробуя. Смакуя. И впервые не чувствовав страха. Он вспомнил ту самую малину — как в детстве она клеилась к губам, как жестокая рука вытирала остатки, как исчезало всё светлое. Но теперь это было просто воспоминание. Не бездна. Не ловушка. Просто — прошлое. — Эй, — сказал Джейк, выглянув из-за двери. В волосах был беспорядок. Футболка — с каплей воды. — Осталась ещё малина. Хисын улыбнулся уголками губ. — Пусть будет. На потом. — Завтра? — Да. Завтра. Ли снова посмотрел в окно. Город не казался чужим. Вечер — не ловушкой. Тело — не клеткой. Он чувствовал себя внутри себя.  Поверх слоёв. Поверх ваты. Тонко. Обережно. Но — по-настоящему. Малина может быть просто малиной. А тишина — просто тишиной. А он — просто собой. Живым, наверное. у меня на языке малина. 

или кровь. 

или ложь.

всё спуталось к закату. ты спрашиваешь, кто я, а я — как будто вата, где имя — это жвачка, пережёванная вчера.

        малиновый свет льнёт к стене

        пристально, как будто знает.

        знает, где я не я.

где я — это он.

    или она. 

        или ты.

пальцы в липком. может, сок, может, сцена. я всё ещё здесь, но “здесь” давно не про место.

        пока город ест свой неон,

        я пробую на вкус себя

        и глотаю — не проглатывается.

малина.

    (г)мо(р)лчит.

                как я.