Способ нарушения обещания

Отогири Тоби был тем ещë слабаком. Сэки часто говорил ему: «Тоби, ну ты и плакса!» Он ласково хихикал, бережно промакивая рукавом слëзы с пухлых детских щëк, и Тоби было стыдно за то, что он такой, и Тоби прятал лицо в руках или коленях, потому что если никто не видит, что ты плачешь, то ты не плачешь. Но Сэки переставал улыбаться и начинал выглядеть… ну, грустным. Тоби думал, что, возможно, это не работает, если кто-то уже видел, как ты плачешь. Тоби думал о том, расстроил ли он братика. Впрочем, даже если Сэки и был расстроен, это не мешало ему подхватывать Тоби на руки, вырывая из него пронзительный писк, и сажать к себе на колени. Сэки осторожно обхватывал крошечную щëчку Тоби ладонью, приподнимал его голову, чтобы посмотреть глаза в глаза, и говорил: «Плакать — это нормально. Плачь столько, сколько тебе нужно, Тоби». И Тоби слушался, как он делал всякий раз, когда братик говорил ему что-то. Тоби плакал, доверчиво свернувшись на груди Сэки, как котëнок, и Сэки держал его руками большими и тëплыми, словно дом. Сэки был домом. Надëжным, безопасным и всегда на своëм месте — рядом с Тоби. Но теперь он ушëл. Сэки ушëл, приложив дрожащий палец ко рту (его подстрелили из-за слабости Тоби), улыбнувшись и повелев младшему брату затаиться, пока Сэки за ним не придëт. Не плакать. Не кричать. Не звать братика. Не выходить наружу. Просто ждать. И Тоби послушался, как он делал всякий раз, когда братик говорил ему что-то. Тоби слушался… до тех пор, пока дверь не открылась. Он заплакал от облегчения — Сэки вернулся за ним, теперь они снова будут вместе, теперь всë снова будет хорошо. Он закричал: «Братик!», выбежал наружу, поскользнулся на огромной луже крови и чуть не упал. А Сэки там не было. Был только одноглазый монстр и сумка. Но не Сэки. Сэки ушëл, потому что Тоби нарушил обещание, которое дал ему. Нарушил каждый пункт. Было бы глупо ожидать, что после такого вопиющего непослушания Сэки вернëтся, обнимет его и утешит, как делал это раньше. Было бы глупо этого хотеть. Но Тоби хочет. Вот только теперь некому держать Тоби, пока он позволяет себе быть плаксой. Некому ласково хихикать над тем, как его лицо краснеет от слëз, и говорить, что это нормально. У Тоби больше нет его тëплого дома, есть только холодный приют (наполненный косыми взглядами, шëпотом воспитателей и жалостью, почти осязаемой кончиками пальцев). И Тоби пообещал сам себе, что больше не будет плакать. Он не уверен, нормально ли будет плакать без Сэки, который говорил бы ему: «Можешь плакать, Тоби». Он не уверен, что вообще нормально, а что нет. Нормальный он сам или нет. В конце концов, всë, что у Тоби осталось — это говорящая сумка, которая, возможно, всего лишь плод его воображения. Результат одиночества и страха перед этим огромным, неприветливым миром. Воплощение потребности в ком-то, за кого можно держаться, когда грустно, больно или страшно. Как жалко. Тем не менее, Баку здесь, даже если больше никто не слышит его голоса и не видит его зубастого рта. Баку всегда на плече Тоби. Или в руках Тоби. Или под головой Тоби вместо подушки (Баку всегда ворчит по этому поводу, но не извивается, чтобы вырваться, поэтому Тоби продолжает спать на нëм). Было бы предательством называть Баку заменой Сэки… но Баку — всë, что осталось у Тоби. Единственная константа, единственный островок стабильности. Всегда ехидный, всегда громкий, всегда раздражающий, всегда рядом. И Тоби для Баку тоже единственная неизменность. Всегда слышит, всегда отвечает, всегда держит близко к себе. Это всегда они двое. Тоби и Баку. Баку и Тоби. Все остальные рано или поздно уходят, но Тоби и Баку всегда остаются. Это быстро вошло в привычку и стало тем, что придавало им обоим уверенность. Для Тоби стало странным идти куда-то без Баку. Просто неправильно где-то находиться и что-то делать порознь. Неуютно. Небезопасно. Так что неудивительно, что даже когда Тоби ломается, Баку всегда остаëтся рядом. И Тоби это не то чтобы нравится. Он чувствует себя маленьким, когда плачет. Таким маленьким, каким был, когда Сэки был здесь, и он знал, что плакать нормально. Но теперь Сэки здесь нет, и чувствовать себя так теперь, без него, просто страшно. Как когда Тоби выбежал из подвала, и кровь чавкала под его ногами, и слëзы разъедали кожу, и обещание было нарушено, и Сэки больше не собирался возвращаться. А Баку не похож на Сэки. Он не тëплый, у него нет рук. Он не может обнять Тоби и держать его так, как тому хотелось бы. Так, как держал его Сэки. Тепло, безопасно. Как дом. Но Тоби всë равно каждый раз тянется к Баку, обнимает его и прячет лицо в складках холщовой ткани, чтобы скрыть доказательства очередного нарушения обещания. У Баку нет рук, он не может оттолкнуть Тоби. Но он всë ещë может начать извиваться или, чëрт, хотя бы укусить Тоби, чтобы вырваться. Он может это сделать. Но никогда не делает. Никогда не делал. (И, как Тоби надеется, никогда не будет делать). Наоборот: Баку изгибается, сжимаемый руками Тоби, и льнëт ближе к дрожащему телу. Он гладит Тоби по голове своим огромным языком и с непривычной лаской воркует: «Всë хорошо, малыш, я здесь. Ты не один». И этого, конечно, недостаточно. Тоби чувствует отвращение к самому себе за то, что раз за разом нарушает обещание, но при этом ему никогда не бывает (и никогда не будет) достаточно утешения, предлагаемого Баку. Но кто ещë есть у Тоби теперь? Кто ещë может сказать ему, что всë хорошо? Кто ещë может впитать в себя его тихие слëзы, с позором капающие с ресниц? Кто ещë может сохранить доказательства его слабости в секрете? Тоби всегда прячет лицо в Баку, когда плачет, а Баку никогда не говорит ничего о слезах Тоби вслух. Потому что Баку понимает. Потому что если никто не видит, что ты плачешь, то ты не плачешь. Потому что Тоби пообещал, что не будет плакать, пока не найдëт Сэки. А Баку ни за что не позволит обещанию Тоби нарушиться. Даже если это значит, что им обоим придëтся немного приврать.