Под присмотром взломщика и гнома

Фродо, Фродо, Фродо… Что же мне с тобой делать? С этой мыслью Бильбо стоял на опушке, глядя, как большие глаза цвета утреннего моря упрямо избегают его взгляда. Он уже вернулся из похода, пережил дракону смерть, золото, друзей — но сейчас, перед этим крошечным хоббитом, он чувствовал себя бессильным. Фродо — всего лишь малыш, ему всего пять. Безобидный, потерянный, он остался один. Бильбо первым бросился к нему, когда узнал о трагедии. — "Беда... беда пришла. Как такой малютка может остаться совсем один?" — тревожно думал он. Хоббит знал, что значит потеря. Он знал, каково это — остаться одному в доме, полном тишины. — "Он же ещё такой маленький... ну почему? За что, Йаванна, ты взвалила на его плечи такой груз?" ..... Он сжал губы, пробираясь сквозь толпу скорбящих. Его взгляд отчаянно искал знакомую чёрную шевелюру. И он нашёл его. Фродо сидел, спрятавшись за дальними деревьями, затаив дыхание, будто если он не будет двигаться, весь этот мир горя рассыплется, как сон. Он не плакал вслух, но вся его поза говорила об отчаянной попытке исчезнуть. Бильбо медленно подошёл. — "Ох, как же я устал..." — выдохнул он. Потом мягко, как будто обращался к дикому зверьку: — "Малыш, а как тебя зовут?" Губы мальчика дрожали, голос срывался от слёз: — "Фф-фрро-ддо Бб-беггинс..." Бильбо тихо опустился на траву рядом с мальчиком, не касаясь его — просто присутствуя. Он не торопил, не навязывался. Его тёплое молчание говорило: "Я здесь. Я тот, на кого можно опереться. Можешь сказать, можешь просто сидеть. Всё в порядке." Он взглянул на ребёнка — такого крошечного, потерянного, с глазами, в которых плескалось море боли. И с мягкой улыбкой проговорил: — "Малыш… Фродо Бэггинс! Ну надо же, как интересно выходит! Я ведь тоже Бэггинс. Бильбо Бэггинс — живу вот там, под тем самым холмом, где растёт старая груша." Мальчик приподнял голову, и в его голосе прозвучало почти благоговение: — "Вы тоже… Бэггинс?" Будто бы этот факт — имя, общее имя — вдруг выдернул его из одиночества. Будто весь мир опустел, и только один род Бэггинсов ещё держится на ногах, в лице этого странного, но доброго дяди. Бильбо широко и мягко улыбнулся: — "Ага! Представь себе — ты и я, оба Бэггинсы!" — сказал он с озорной ноткой. — "А если уж на то пошло, Бэггинсы — самый добрый, воспитанный и честный род во всём Шире!" Он подмигнул, надеясь вызвать хотя бы крошечную улыбку. И, кажется, получилось — Фродо посмотрел на него, как смотрят на маяк посреди бури. Но свет в глазах угас, и он прошептал, почти не слышно: — "Мои мама и папа тоже были Бэггинсы… Но теперь их нет. Мамы нет… и папы тоже." Он поджал под себя ноги, свернувшись клубочком, и спрятал лицо в ладонях. Спина его дрожала от сдержанных всхлипов. Он прислонился к стволу большой ивы, и та, казалось, обвила их невидимыми ветвями, как будто сама природа Шира пыталась обнять ребёнка. Земля, воздух, листья — всё шептало: "Ты не один." Бильбо уже привычно потянулся к трубке, но остановил себя. "Ну и дубень же ты, Бэггинс! Перед тобой ребёнок, а не Торин." Он вздохнул, пересел ближе, опустившись перед Фродо, чтобы быть на одном уровне с ним. — "Малыш Бэггинс..." — начал он с необычной серьёзностью. — "Ты очень умный и чуткий мальчик, если пришёл именно под эту иву." Фродо приподнял голову, удивлённо посмотрел. — "А знаешь ли почему?" — Бильбо говорил спокойно, как бы между делом, будто рассказывая об очередной прогулке. — "Почему?" — хрипло спросил малыш, шмыгнув носом. — "Потому что ты понял… Ты знаешь, что их больше нет. Ты не прячешься от этого. Ты принял судьбу. И это, Фродо, невероятная сила. Большинство взрослых не умеют так. За это судьба подарила тебе дар. Дар чувствовать по-настоящему." Бильбо замолчал на миг. Глаза его затуманились воспоминаниями. — "Я был во многих местах. Сражался с чудищами, втрое больше хоббита. Был пленником у эльфов, дрался с пауками размером с нору. Торговался с самым настоящим драконом — и это всё правда, поверь." — он слабо усмехнулся. — "Но знаешь, не все, кого я встречал, имели то, что есть у тебя." Он наклонился ближе, заговорил мягче: — "У орков нет жалости. У эльфов — понимания к гномам, потерявшим свой дом. У дракона не было ни тени сожаления за сожённый Дейл. Но ты, Фродо… у тебя есть сочувствие. Ты понимаешь боль. А значит, ты сильнее, чем думаешь." Мальчик посмотрел на дяденьку и впервые за весь разговор робко улыбнулся. — А ты... ты мог бы рассказать мне побольше про свои приключения? — несмело спросил Фродо, будто боялся, что Бильбо сейчас растворится в воздухе, унеся с собой все свои истории о гномах, эльфах и драконах. Улыбка Бильбо стала шире. Он видел — малыш оживает, больше не вздрагивает при каждом шорохе, не прячет лицо в коленях. В васильковых глазах появилось что-то новое. Искра. Надежда. Любопытство. — Конечно, Фродо Бэггинс, — с мягкой торжественностью проговорил хоббит. — Я расскажу тебе всё-всё… И он начал. Про волшебника с суровым взглядом и колючим голосом, который нагрубил ему у собственного порога и задал вопрос, перевернувший всю его мирную жизнь... ..... Через несколько часов после похоронной церемонии хоббиты по обычаю собрались в доме покойных Дрого и Примулы. Они сели за стол — плотно, скорбно, как того требовала традиция, обсуждая судьбу наследства Бэггинсов. Бильбо же сидел в стороне. Его не интересовали столовое серебро, хрусталь и фарфоры. Всё, чего он хотел, — уйти. Уйти как можно скорее и найти Фродо, попрощаться с малышом, прижать к себе, сказать что-то тёплое. В груди хоббита тянуло и ёкало от взгляда на его васильковые глаза и непокорные угольные кудри. Они были настолько не похожи на привычные хоббитские черты — ореховые волосы, светлые радостные глаза. В этом мальчике было что-то другое. Что-то, что отзывалось в глубинах самого сердца. Что-то, что напоминало ему другого. Мужчину. Гнома. Торина Дубощита. Короля под Горой. Сына Траина, сына Трора. Предводителя отряда, упрямца и гордеца, того, кто однажды едва не сбросил его с бастиона, но кто оставил в жизни Бильбо след, который невозможно было стереть. Друг…? Или что-то большее, чем друг? Что-то, что Бильбо годами пытался отрицать, прятал за улыбками, иронией и долгими вечерами с трубкой Старого Тоби. «Интересно получается, да, Торин? — мысленно обратился он, вдыхая табачный дым. — Тебя здесь нет… но я будто вижу тебя — в этом потерянном малыше, в его взгляде, в его молчании. И ведь вы никак не связаны…» ..... С тех пор, как Бильбо вернулся в Шир, прошло не больше трёх лет. Воспоминания о путешествии были свежи, особенно о гномах. Особенно об одном из них. Он до сих пор не знал, что случилось на Вороньей высоте. Орки настигли их. Потом была тьма. Он потерял сознание. Очнулся уже в Эреборе — перевязанный, с болью в боку и с густым шумом в ушах. Балин сидел рядом. Первое, что вырвалось у Бильбо сквозь жгучее горло: — Что с Торином?.. Балин вздохнул. Его взгляд потух. — Торин в пограничном состоянии. Даже эльфийские целители не могут сказать, выживет ли он. Люди называют это… комой. Он может проспать так дни, недели, даже месяцы. А может... не проснуться вовсе. Его тело истощается... Бильбо застыл. Всё внутри него оборвалось. Неужели Торин, тот самый — выживший после дракона, после троллей, орков, гнева, проклятий, жадности... погибнет в тишине, лежа на постели? Нет. Он должен его увидеть. Он не мог потерять его так. Не молча. Не в темноте. — Балин… Пожалуйста. Отведи меня к нему. Я должен… Я должен его увидеть! — голос Бильбо дрожал, в глазах стояли слёзы. — Прошу… Старый гном не выдержал. Он долго смотрел на хоббита, будто бы всё наконец сложилось в его голове. Подтвердилось. Он кивнул. Бильбо с трудом поднялся с постели. Слишком поспешно. Ноги его не держали, мир закружился — и он рухнул на пол. — Ну же! Давай, вставай! — бормотал он, сжав кулаки. — Бильбо Бэггинс, ради Махала и его сыновей, не спеши! Ты ещё слишком слаб, — Балин склонился и подхватил хоббита, подставив плечо. Они медленно пошли через покои. Прошли под арками, миновали тронный зал, мрачную столовую… и, наконец, дошли до дверей. Комната Торина. Балин открыл дверь. Бильбо замер. На кровати, под плотным покрывалом, лежал Торин. Бледный, осунувшийся. Казалось, его грудь не поднималась вовсе. Он был слишком неподвижен, слишком тих. — Балин… — тихо проговорил Бильбо. — Пожалуйста… можно я побуду с ним один? Гном не ответил сразу. Он посмотрел на хоббита с долгим, тёплым, почти отцовским пониманием. Он знал. Или, может быть, догадывался с самого начала. Сейчас это стало ясным как никогда. Он кивнул. Осторожно сжав руку Бильбо, он отступил и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. ..... Сейчас же в Шире, в глубине уютной, но напряжённой норы Бэггинсов, кипел негромкий, но ощутимо острый спор. Под низким потолком гостевой комнаты, среди массивных дубовых балок и затейливо вышитых занавесок, собралось множество хоббитов — родичей ближних и дальних, старших и помоложе. В воздухе стоял аромат мускатного табака, пряных пирогов и... чего-то тревожного. Как будто сам дом замер, прислушиваясь, боясь неосторожным скрипом половиц нарушить хрупкое равновесие между сочувствием и жадностью. В центре помещения, окружённый тяжёлыми креслами и хоббитами в деловых жилетах, сидел маленький Фродо. Он робко озирался по сторонам, каждый раз настораживаясь, когда в воздухе произносились знакомые, почти забытые имена — «Дрого», «Примула»... Взгляд малыша блуждал, ища хоть тень тех, кто когда-то обнимал его крепко и на выдохе шептал сказки у костра. Он вспомнил дяденьку. Того самого, что сидел с ним под ивой, рассказывал сказки и вдруг оказался родным. Единственным. И Фродо начал шарить глазами по комнате — и наконец нашёл его. В углу, словно отделённый от остальной суеты невидимой преградой, скучающе покуривал свой Старый Тоби Бильбо. Его глаза были прищурены, а пальцы привычно вертели трубку, но всё в его позе выдавало настороженность, как у одинокого дерева в поле, чувствующего приближение бури. Малыш осторожно скользнул под стол, минуя чужие ботинки и длинные скатерти, как мышонок в лесу. И когда он потянул за край штанины дяденьки, тот заглянул вниз — и в один миг вся нора, весь её шум, всё чопорное бурление голосов стали неважными. В их взгляде встретились две потерянные вселенные — взрослая и детская.Хоббит ухмыльнулся,отложив трубку, не говоря ни слова, поднял мальчика на руки и усадил на колени. Фродо уткнулся в его жилет, и в этот момент тишина стала почти осязаемой. Некоторые хоббиты умилённо улыбнулись, другие переглянулись с сомнением. Но ни один взгляд не был столь ядовит, как у Лобелии Саквиль-Бэггинс. Её губы поджались в тонкую линию, и, опершись ладонями о край стола, она встала, словно желая задушить своим мнением всех сразу. — Чтобы ни делал этот малыш, он, верно, не понимает, к какому хоббиту он подошёл, — процедила она, сжав веки. — Не думаю, что Дрого и Примула, мои любимые родичи, хотели бы, чтобы их сын рос у искателя приключений и... возможного разбойника, который водится с гномами! Её голос был как острое перо — тонкое, но оставляющее царапину. — К тому же, — добавила она, уже мягче, но с ядовитой вежливостью, — этот Бэггинс неразговорчив. Кто знает, как это скажется на маленьком мальчике? Она села, как паук в центре своей сети, уверенная, что нужный импульс дан и добыча уже запуталась в словах. Но тут из-за стола поднялась пожилая хоббитка, величественная в своей простоте. Её глаза светились как янтарь, а голос был как тёплый ветер сквозь травы на рассвете. — Дрого был моим сыном, — произнесла она, — а я — бабушка Бильбо. Значит, и Фродо — мой внук. Я — Лаура Грейсгёрд. И говорю вам: Бильбо — прекрасный хоббит. Его отец, Бунго, воспитал его достойно, а мать, Белладонна, вложила в него то, чего нет ни у кого из вас. Это — дух Туков. Смелость сердца и чуткость души. В комнате установилась тишина, тяжёлая и внимательная, как воздух перед грозой. Даже часы на каминной полке, казалось, перестали тикать. — Бильбо, Фродо, подойдите ко мне. Бильбо прижал малыша крепче к груди и, словно неся самое драгоценное сокровище, подошёл к Лауре. Она смотрела на них с такой любовью, будто в их лицах видела сразу троих: Бунго, Дрого и его сына.Он улыбнулась как в далеком детстве.Улыбнулась так будто рядом стояли Дрого и Бунго. — Бильбо, ты — моя последняя связь с сыном. А теперь ты — и опора Фродо. Я не позволю разрывать кровь. Фродо останется с тобой. И дом его родителей останется при нём. Всё. Слова упали в комнату как камешек в пруд — без крика, но с неумолимой волной. Малыш Фродо посмотрел на бабушку, потом на дяденьку и вдруг рассмеялся. Свет его смеха, как солнечный луч сквозь густую листву, развеял остатки тяжёлого воздуха. Он больше не чувствовал себя потерянным — он чувствовал, что снова дома.