мысль, меня отпусти.

вова звонит пятый раз на неделе, а влад зачем-то все же поднимает трубку, глотая гордость на пару с налегающим нервозом под горло. а в телеге все такое же хуевое качество, где лица превращаются в три пикселя и задержка в пять часов после неловкой шутки в тишине. влад взял, чтобы убедиться, почему игнорил. в питере уже вечер, и слабый свет через тонкие шторы светит округлые щеки, заплывшие немые глаза и женский силуэт позади. они уже давно не говорили на адекватные темы вроде спроса за настроение или погоду, планы и бабки. мафа шутит про что-то личное, а каша смеется, потому что привык смеяться вместе с ним, даже если глупо настолько, что хочется сбросить трубку и забыть. влад не спрашивал, почему на фоне какой-то странный мотив песен, чужие стены и что за футболка на узких плечах нелепо катится по коже прямо до голых ключиц. каша не смотрит в ответ, зачесывает волосы неловко и слишком часто, кусает щеки и улыбается. вообще, он просил свету выйти нахуй, хотя бы на минуту, чтоб побыть в редком одиночестве лишь до момента, когда влад наконец-то поднимет чертову трубку. но девушка тихо присела рядом на край кровати и тонкими белыми пальцами прочертила от смятого плеча футболки до копны волос, перетягивая голову ближе на себя. каша не смотрел ни на нее, ни на влада, только стянул челюсть в забитом желании крикнуть. мужчина не обращал внимания на нее или мешки под глазами застывшего в раздражении вовы на грани панички. влад цеплялся больше за мелкие пиксели на экране, где виднелись глазницы, благо проебанные вовины очки не отсвечивали. — нормально вы там? — вопрос ради вопроса, потому что нормально поговорить с такой публикой у бока неловко. он кивает в экран телефона и сжимает айфон сильнее, нависая над камерой в полутени. — да-а… знаешь, пойдет. я утреннего солнца уже дня три не видел. — по тебе видно, как дохлый крот выглядишь. водички хоть пей там. вообще, перед тем, как скипать звонок на зеленую трубку, он думал, что диалог будет строиться иначе. хоть на парах замер посередь комнаты, слушая рингтон телеграма — снова не брать, но каша начал появляться редкими фразами в голове с первым походом поссать, а бежать от них было некуда. конечно, они не будут обсуждать последнюю поездку на конц, липкую стенку туалета гримерки и как вова бил ладонью куда-то ниже сердца, чтобы прекратить клубок дерьма из связанных в узел языков. целовать его было не лишним после бутылки егеря, после шота кислятины, после вовиной головы на плече поздно вечером. в башке тогда были ворох и сопли. надо было залиться и уехать в гостишку на восьмичасовой сон, взять билет на ласточку и проскипать неделю в кс, но маф придумал интереснее и тупее. не. тупее и тупее. сейчас так вообще пизда какая-то. света и ее полуголый кусок груди в узкой майке, торчащие соски, потому что вова всегда просит дергать ручки форточки по приходу с улицы. они говорят, но сами между собой не выкупают, о чем разговор, зачем он вообще нужен, если все, что аккуратно закапывается задними лапами, все равно вскроется гнойным порезом под ребрами. вова и его взгляд, который говорит другое, думает и мажет прямо по чужим небритым щекам. маф готов поклясться, что натурально бы избегал с ним таким встречи. они же это теперь никогда не повторят, вова никогда, блять, не будет больше таким податливым, потому что ему хватило с головой. глотка чертова воздуха на секунду хватило, чтобы съехать с катушек, впиться пальцами в черную бархатную ткань и раскиснуть в его хватке, прижатым к стенке, до киселя в черепе. маф нервно трет тыльной стороной ладони колено и смотрит с какой-то агрессией между телами на экране. вова все такой же долбаеб, все так же красуется, проебывается и делает вид, что все охуенно. света все так же гладит его волосы и перекручивает извилины острыми нарощенными когтями, а влад просто тупой и опять натворил хуйни, не подумав. не подумал о завтра; о том, как тошно перебирать в голове оправдания самому себе; о дружбе и истине. ни о чем он не думал, кроме вовиных разливших краску после выпитого щек. ему нельзя пить, но он пьет каждый раз рядом. каждый раз все больше с каждым стаканом. давится и снова пьет, выбегая из рамок общего разумного, потому что от влада вкусно пахнет и хочется его кудри на себя натянуть с такой силой, чтоб тот болезненно прошипел прямо в глотку, дергая за бедра вниз, напирая сверху, как обычно крупной тушей из перегара и силы бесконечного доверия. целоваться в туалете было такой же ошибкой, как и каждый их взгляд друг другу в лицо, размазывая флирт меж губ в воздухе тупых диалогов в никуда. влад сосался, как подросток с опытом, а вова тупо поддавался, как жертва обстоятельств, хотя сам дернул чику в замкнутом помещении. — не надо только учить меня, влад. вл-ад. — влад. влад, блять там все уже догадались, что ты пидор ебучий, хватит шкериться. — он шипит это как можно тише, потому что дегенератский юмор идет вразрез с правдой, как и всегда, а горячий язык у яремной вены давит из легких последние слова с нажимом. — влад, а еще раз меня поцелуешь? а то я стесняюсь. — скалится и подбородок к шее жмет, потому что щекотно от дыхания да и жарко пиздец. шутит, а сам ближе тянется, прямо на носках, как блядская девчонка на селфи с любимым стримером. только влад зачем-то наклоняется навстречу и мнет губы блевотным вкусом алкашки и сигарет. вове никогда не нравился вкус, только выебоны в компании, но тут другое, а от выебонов остался лишь перебойный подъеб между тем, как в бедро тычется острое колено, а вова почти садится на него, сдавливая бедрами и отвечая на поцелуй. — не буду.