Аккомпанемент русской мысли

      Бадин выводил странные фигуры руками в воздухе и боком ластился к очередному цветку русского юга, пока этот цветок старательно исполнял свою партию, впрочем не сводя жгуче-тëмных глаз с полупьяного танцора.       Евгений успел заметить, как с хохотом, путаясь в ногах, почти слетел с лестницы граф Калерин, крича что-то про следующий раз неясной толпе мундиров, едва видневшейся в сумраке верхнего пролëта.       Кирилл Александрович, по своему обыкновению, тихо плакал, усевшись на стул в углу комнаты. Изредка поднимая заплывшие, красные и слезливые очи на пëстрые всполохи костюмов и юбок, он принимался выть как раненый зверь и тянуть себя за волосы липкой от пота пятернëй. Очки он где-то оставил ещё в начале вечера, но Евгений не сомневался, что его камердинер распорядился заказать хозяину новые как только тот заявил, куда поедет этой ночью.       Во всеобщем хаосе и суматохе, казалось, один Евгений застыл как изваяние на безвкусно обшитом диване. Неспешно перекатывая на языке вино из отставленного бокала, он размышлял. Остальные уже, отбросив приличия, пили из горла всë, что попадалось под руку, но он считал, что он выше того, что может взбрести в голову низменным животным.       К знакомому gentil garçon, что жил на Никольской, он заехал задолго до того, как компания собралась вместе для разнузданного веселья, поэтому сейчас он притворялся, что не замечает знаков, которые подавал ему со второго этажа кудрявенький корнетик, Алексей или Константин, кажется? От подсевшей в начале арии цыганки он давно отмахнулся, сунув ей пару ассигнаций в рукав и шепнув, чтобы передала остальным, что это всë, что они от него сегодня получат, и поэтому его презрительно игнорировала одинаково женская и мужская половина певцов и музыкантов, хотя одного из этих gitan он пользовал не далее как три года назад, но с тех пор столько воды утекло, Евгений сомневался, что тот его помнил.       Евгений сидел и размышлял. Цыгане всегда настраивали его, как, наверное, и всех русских людей, на философский, тоскливо-тягучий лад.       Песни и пляски, улыбки женщин напоминали ему об историях, как многие достойные люди сходили с ума от любви к южному народу, совершенно теряли голову, оставляли все свои богатства и бежали с жгучей красоткой за границу, во Францию или Германию. И мужская половина вдоволь потанцевать и попить за чужой счëт тоже нередко кружила голову благовоспитанным барышням, прописывалась у них на содержание и теряла всякий стыд к концу яркой и полной удовольствий будто-супружеской жизни.       А вдруг, подумал Евгений, Lisé захотела бы сбежать с таким человеком? Или пусть даже не с таким, а с каким-нибудь юным графом, хранящим в своëм прошлом ворох постыдных историй?       Он перевëл взгляд на графа Калерина, который, уже забыв приятелей, облокотился на стену и крутил на пальце локон распущенных волос молодой цыганки.       Что ж, пожал он про себя плечами, Николай хоть и женат, но все отлично помнят историю с боями при Духовщине — столько слухов тогда ходило, правды, как и повелось, никто в конце не выведал, но мороз по коже даже у матëрых вояк и кутил ходил, да. Хотя будто бретëр Бадин лучше — тот уже, молодцевато бряцая шпорами, входил в комнату наверху и затворял за собой дверь — все нажитые деньги если не потратит на fille publique, то на скачках проиграет, ясно как день, ни одну достойную женщину к нему на пушечный выстрел подпускать нельзя. Графиня Калерина.. Впрочем, его это не касается.       Да и даже если бы Lisé завезли — Евгений откинулся обратно на спинку, прерывая внимательный осмотр комнаты — было бы ему много дела? Наследника она ему ещё не успела родить, это правда, и следовало бы заняться этим вопросом — Евгений не скрываясь поморщился — но любая другая справилась бы с этой ролью, естественной для женщины, не хуже. Пришлось бы стреляться, если бы подлец струсил или решил вернуться обратно, но это не беда, Евгений без труда попал бы, куда следует, или просто не приехал, опоздав на rendezvous, если бы утро в постели вышло слишком ладным в тот день.       Девчонку было бы жалко, несомненно — он всегда сочувствовал родне женской стороны barouf'a — но стал бы он что-то с этим делать? Евгений сомневался. Наскучив самому себе этими мыслями, он резко отряхнулся, поправил отвороты визитки и встал, чуть гарцуя направившись к Кириллу Александровичу. Тот уже не плакал, только сухими воспалëнными глазами смотрел в одну точку. Когда он обратил на него свой взгляд, испуганно и одновременно просяще смотря в чужие зрачки, Евгений, усмехнувшись, прищурился и единым выпадом протянул ему левую руку:       —Ne soyez pas triste, Monsieur Yaktsev. Разойдись, удаль русская! — Он чуть не рассмеялся по-настоящему от той пошлости, которую сам произнëс — Отпустите и спляшите, Кирилл Александрович, легче станет! Тот доверчиво вложил свою ладонь в чужую, и Евгений рывком поднял его, ведя ближе к цыганкам, которые уже бесстыдно сверкали ногами из-под задравшихся ярко-красных юбок. Заметив, как Кирилл Александрович оживился и принялся жадно перебирать глазами смуглые лица, он насмешливо фыркнул и хлопнул его по плечу.       —Maintenant, je vois mon ami et un vrai homme devant moi! Евгений сам изогнулся телом, отпуская друга делать свой выбор, хлопнул в ладоши в такт звенящим цимбалам и вполголоса начал подпевать мелодии строптивой любви и жаркой страсти.