Связь

— Что такое боль? Боль — это неприятное ощущение возникающее либо при воздействии любого раздражителя непосредственно на ноцицепторы, или так называемые болевые рецепторы, расположенные непосредственно в тканях организма, висцеральных и соматических, либо при повреждении непосредственно нервной системы. На субъективное восприятие боли, конечно, влияет множество факторов, но пока для нашего эксперимента они особой роли не играют. Так как же мозг понимает, что больно телу? Если говорить упрощённо, при получении травмы активируются ноцицепторы, преобразуя болевое ощущение в электрическую активность в рецепторных окончаниях чувствительных нервов. Затем происходит проведение возбуждения в виде импульсов по чувствительным нейронам до ганглиев спинного мозга и в дальнейшем их движение до головного, где информация о болевом ощущении обрабатывается, модифицируется и появляется непосредственно боль. Сложный, элегантный процесс, который занимает доли секунды. «Связь» же позволяет объединить восприятие боли двоих испытуемых, с дальнейшей прогрессией и усложнением всего воспринимаемого спектра переживаемого. Ведь вот в чем парадокс, тактильные и болевые ощущения представляют собой одну систему. И любое тактильное ощущение может перейти в болевое, зависит от степени воздействия раздражителя, субъективной чувствительности, эмоционального состояния, гормональной системы. Говорят, что понять другого человека полностью, без остатка, так чтобы не осталось ни миллиметра недосказанности между, не возможно не оказавшись в его шкуре. Чужая голова потёмки — и как пляшут в ней бесы сугубо дело индивидуальное. Подсматривать было бы чистым вуайеризмом, но, эй, «связь» именно это и предполагает, поскольку порог восприятия чего-то все ещё остаётся индивидуальным, и… — Я понял. Перебивать совершенно не элегантно, Стэн. Ксено поджимает губы и кидает недовольный взгляд из-под нахмуренных бровей. Стэнли улыбается в совершенно искреннем отсутствии раскаяния. — И этот твой проект позволяет испытуемым прочувствовать на себе то, что чувствует связанный с ним человек. Занятно. Приятно иметь публику, что слушает, слышит и понимает. Давала бы договаривать, цены бы ей не было. Ключевой вопрос. — Ты справишься, Стэн? Его прекрасный рыцарь улыбается совершенно иначе. Сколько выражений в арсенале имеет его мимика — от улыбок, ухмылок, нахмуренностей вопрос довольно растяжимый. Ксено выжигает на сетчатке каждый изгиб идеальных мимических мышц, спрятанных под удивительно нежной кожей на лице. — Справлюсь, — единственный верный, но оттого не менее ожидаемый ответ, без если, но и прочих метаний. Продукты горения табака ядовитым дымом вздымаются вверх. Отвратительная привычка. В голове мелькает сотни раз озвученные компоненты, ускоряющие развитие рака. — Но ты уверен, что я лучший субъект для такого эксперимента? Многие аспекты работы в армии предполагают, что будет больно. Ты-то сам выдержишь? Если это боль Стэна, Ксено готов разделить ее всю до последней капли. Фу, ну и сентиментальщина. Ксено копирует чужое выражение. Тяжело не улыбаться Стэну, даже если его мимические мышцы натренированы на что-то более злодейское и менее легкое. Чтобы пугать детишек из соседних домов. Стэну нравится его улыбка. — О, всенепременно. У Стэна на лице крайне скептичное выражение, но ничего против он не говорит. Знает, что Ксено крепче, чем кажется. Единственный вопрос, который он озвучивает совершенно не тот, что ожидал Ксено. — Почему боль? Действительно, почему? Сколько времени необходимо мигающей лампочке, чтобы вызвать у условно здорового человека первый приступ эпилепсии. На ответ даётся семейный анамнез и генетический анализ. Есть что-то определенно романтичное в абсолютно пустой лаборатории, когда свет в коридорах приглушен и нет надоедливого шума, без конца создаваемого копошащимся муравейником людей. Ночью даже думается лучше. Проект «Связь» необходим для поднятия уровня эмпатии и человечности среди населения. «Связывание» людей друг с другом посредством возможности напрямую ощутить боль другого человека на себе, должно снизить уровень насилия в мире, если проект применится повсеместно. Что ведь может быть более жестоким, чем непосредственное причинение боли одному человеку — опосредованное нанесение вреда сразу двоим людям. Ну и бредятина. Ксено ломает неудачный прототип. Совершенно не элегантный. Неужели настолько сложно было не отходить ни на шаг от готовых чертежей? Нет, конечно, живой интерес это замечательно, все же именно любопытство толкает на новые открытия, но не когда поставлена четкая цель и задача, и единственное что нужно — это им следовать. Микросхемы с приятным треском разваливаются под кончиками пальцев и безапелляционно стряхиваются в урну. Хотя, конечно, чипирование было бы не так эффективно, как способ связать людей на уровне генетическом. Чтобы переписать ДНК так, что влечение к другому, не избранному партнеру, не родственной душе меркло будто выцветшие со временем краски на холсте, чтобы ощущение принадлежности сугубо своему партнеру заставляло тонуть в чувствах настолько, что другие люди не имели значения в принципе. Человеческий мозг невероятная в своей сути и свойствах конструкция. А влечение следует определенным формулам. Но, ах, мечты-мечты. Разобраться бы сейчас с бета-версией проекта. Если бы Ксено предложил проявить творческую инициативность в ответ — связать нервные системы инициатора и омара, и бросить последнего в кипящее масло, насколько бы это было креативно? А что? Свобода мысли и бескрайний полет фантазии. Необычно, разве нет? Слишком длинное лирическое отступление. Мозгов тут нет, господа, зато есть идея. Популяризованное в поп-культуре понятие родственных душ натолкнуло инвесторов на любопытную, ха, нонсенс, «думающее» одноклеточное, мысль об поисках способа объединения, слияния, не буквально физического, что-то из разряда духовно-возвышенного, одного человека с другим. Что бы как в кинофильмах и книгах, до искр из глаз, бабочек в животе, каждой мысли о партнере и ломки без. Чтобы не нужно было выстраивать форты и брать сердца в осаду, а «навсегда» длилось дольше чем «любовь». Избирательно, конечно. Проще говоря — селекция и евгеника. Связывание индивида с теоретически наиболее подходящей парой, для улучшения и передачи определенных качеств, выгодных государству, в красивой обёртке из мнимой принадлежности, избранности, незаменимости и единства душ. Хороший способ контроля социума. Чит практически на самом старте — придание жизни смысла в виде поиска той самой недостающей половины, о которой поются не менее попсовые песни, восхваляющие именно что единение, что болит и связана именно с тобой где-то в зоне досягаемости одной планеты. Одного континента даже, где-то очень-очень близко, обязательно в зоне досягаемости, потому что если половины не пересекутся и не сольются какой смысл в данном концепте? Как тогда иначе сбегать от глубинного, будто вырезанного в костном мозге, оттого основополагающего, образующего одиночества, что попадает прямо в кровоток, растекается по всем органам и системам, питает, формирует его? Во что тогда главным героям собственной единственной и неповторимой, совершенно уникальной истории, ни капли не напоминающей бесконечный день сурка, верить? Чего искать, чего желать, если вторая половина души окажется недосягаемой? Ксено вот верит в науку, и возможности отдельных людей, хотя для того чтобы сосчитать их количество хватило бы и пальцев одной руки, что действительно прилагают усилия, умственные и физические, чтобы толкать достижения и знания вперёд. Даже символы и знаки принимают то значение, что им предали в первую очередь люди. Но когда звёзды начинают говорить, это прямой путь в психоневрологический диспансер. Так почему боль? Потому что она достаточно материальна, чтобы оставаться реальной.

***

Первое время кажется, что ничего не изменилось. Если бы не небольшой крестообразный шрам на стыке кисти и предплечья, что является прямым доказательством действительности проведенного эксперимента, можно было бы усомниться в реальном произошедшего. Конечно, Ксено обычно не склонен теряться во времени и месте, ну, в моменты когда не занят работой уж точно, но отсутствие реакции хуже даже чем если бы была отрицательная. Шрам на собственной коже кажется слишком чужеродным — яркой кляксой оставленной дошкольником на белых обоях, добровольным клеймом собственного неуемного любопытства и желаний. Новая, слишком чувствительная кожа на руке зудит и неприятно чешется, от чего Ксено пытается переключиться на что угодно иное — чем больше думаешь, или стараешься не думать, о непривычном дискомфорте, тем больше мозг зацикливается на досаждающем ощущении. На самом деле, в оставляющей шрам операции не было никакой нужды — вживляемый в нервные окончания датчик был микроскопический, и легко и без шрама мог бы быть помещен в организм при помощи лапароскопической операции. Но Ксено просто поддался минутной прихоти, хотел, чтобы остался ощутимый след, что на нем, что на Стэне. Не такой уж и маленький, и отнюдь не единственный общий секрет. Как и все прочие - значимый, и надежно доверенный тому человеку. Засунуть микрочип напрямую в головной или спиной мозг можно конечно, да так, что его наличие без предварительного знания и компьютерной томографии не доказать, но какой в этом смысл, если проект пока экспериментальный, и может потребовать скорого удаления. Мелочь, верно? Нельзя же постоянно отказывать себе в минутных капризах, нужно и честь знать, подкармливая эгоистичные моментами хотелки внутреннего ребенка, верно? А отсутствие реакции, как бы одновременно ни радовало и ни раздражало, не удивительно никоим разом — Стэнли достаточно искусен и ловок, чтобы не получать даже незначительные микротравмы в гражданской жизни. И более чем осторожен в моменты, когда того требуется по работе. Даже будучи подростком, пережившим внезапный скачок роста, а вместе с ним последующие и соответствующие неловкие удлинения конечностей, Стэн нисколько не потерял в его естественной хищной кошачьей грации. Ксено может самую малость завидовал этому — сколько колб он разбил, и разбил бы ещё больше, если бы рядом не было Стэна с его удивительными рефлексами и скоростью реакции, пока осваивался в таком непривычном, чуть ли не по-паучьи длинном теле. От вызывающих нервную улыбку воспоминаний о подростковых годах одновременно и веет сладкой, зефирной ностальгией, и передёргивает чуть ли не всем телом то ли от ужаса, то ли от отвращения. Да, славное было времечко, хорошо что пережили и не нужно проживать заново. Стэнли не сообщал об изменениях и странностях в своем состоянии, пускай и созваниваться получается всего раз в неделю на пару минут. Пока возможности привязать отсутствие реакции к высокому болевому порогу Стэна нет. Не ясно будет ли боль, получаемая Ксено ощущаться выраженнее, чем та, которую Стэнли испытывает непосредственно, или нет. Будет ли «связь» проявляться активнее при достаточно близком нахождении индивидов, или расстояние не имеет значения тоже пока не ясно. Нет, нет, нет, нет, нет. Отвратительное слово. Причина, по которой прекрасные достижения науки не были совершены. Три коротких звука, будучи изданными не теми людьми связывают руки всевозможными кандалами. Терпение, терпение, терпение. Тоже неприятное слово, но так необходимое в его профессиональной деятельности. Главный оплот любого нового открытия. Метод проб и ошибок, с получением широко вариативной ленты результатов. Только отсутствие динамики до красных пятен перед глазами злит. И сколько бы дыхательных техник он не пробовал, сколько минут и часов не сидел в медитации, сколько асан в совместных занятиях йогой со Стэнли он не перепробовал, процесс ожидания чего угодно оставался все равно невыносимо долгим. Особенно ожидания результатов действительно значимого. Его главный слушатель, кулаком острый подбородок подперев, никак не комментируя, наблюдает почти немигающе за раздраженными метаниями Ксено, словно это гораздо интереснее происходящего на экране телевизора. — Две недели назад, — спокойно и размеренно тянет Стэн, тихой интонацией идеально привлекая внимание. Простой трюк, конечно, но ему и никогда не нужно было быть громким или экстравагантным, чтобы быть услышанным и замеченным. Владение голосом и интонацией, ритмом и темпом речи, как и подобает лидеру профессионально отточены. — Ты получил что-то похожее на ожог на внешней поверхности правой кисти. Указанное Стэном место немного зачесалось. Зуд раздражающий, и напоминание Стэнли о наличии раздражителя вызвало желание расчесать надоедливое место. Совершенно не элегантный порыв, который подавляется чистой силой воли. Но это, скорее, остаточное. Действительно. Слоны в посудной лавке в лице нежелательных и надоедливых стажеров развернули реактивы, от части которых Ксено не успел увернуться, из-за чего они прожгли защитную перчатку и, вместе с ней, часть оставшейся без защиты кожи. К счастью, обошлось ожогом первой степени, который при достаточном уходе довольно быстро сошел на нет. Хотя в моменте ощущение было не из приятных, и, что больше всего раздражало, это временно ограничило трудоспособность и возможности Ксено. Руки — слишком важный, жизненно необходимый и бесценный ресурс в его работе. Стажеров быстро выперли. Вот и конец их сказочки. — А также, — сверкнул вечерним солнцем глаз Стэнли, растянувшись на подушках дивана, подобно чистокровному представителю семейства кошачьих. Показательно расслабленный и спокойный, не обременённый метаниями тех, за кем наблюдают слишком внимательные глаза, но всегда готовый совершить рывок с обманчиво мягких лап. — На прошлой неделе ты решил вспомнить подростковые годы, иначе почему ты столько раз во что-то врезался или не вписывался, я никак объяснить не могу. Ксено фыркает, пойманный на чем-то таком ужасно грубом. Идиоты в лице лаборантов решили устроить генеральную уборку в лаборатории, и в процессе передвинули всю мебель ровно на один сантиметр влево. Как, зачем и почему они внятно проблеять не смогли. Но эта раздражающая мелочь сбила пространственную ориентацию в месте, где Ксено раньше мог и с завязанными глазами по памяти вальсировать. Но наблюдения Стэна только подтверждают, что… — Ты не получил никаких травм за последние три с половиной недели. Почему не сообщил раньше о положительных результатах со своей стороны? Стэн фыркает, изогнув изящные брови удивлено-вопросительно. Ксено чувствует, как от раздражения вздувается венка на лбу, когда человекообразный представитель семейства кошачьих делает вид, что не он тут крайний. Что ещё он мог выкинуть, молчаливо продолжая ожидать реакции? — Сам знаешь, в моей работе ты или выходишь из пекла невредимым, либо тебя собирают по частям, — равнодушно поводит плечами Стэнли со слишком горькой улыбкой на не накрашенных в пределах их дома губах. — Третье дано крайне редко. А ты хотел, чтобы я был ранен? — излишне иронично спрашивает его самый близкий человек. — Нет, конечно нет, — качает головой Ксено, раздраженный подобного плана вопросом. Вывод очевиден и напрашивается быть озвученным. — Система работает. Стэн наклоняет голову к плечу. Светлые волосы хорошо контрастируют с темной кожей дивана. Черти в его глазах привычные и родные. — Ты ожидал обратного? Шрам у Стэна на запястье аналогичный. Под полной военной формой его не видно, а в гражданской жизни Стэнли совершенно все равно на странные взгляды, что косо кидают незнакомцы, удосужившиеся опустить взгляд с его лица на руки. Как будто Стэнли не знает ответа на этот несложный вопрос. Грубый и своевольный, его проблемный друг детства. Словно не его одно из главных развлечений — наблюдение за процессом работы Ксено. Кто-то не значимый из его коллег однажды очень уверенно декларировал, что люди неплохо сходятся на фоне схожих травм. Ксено мысленно хохотнул. Как-то слишком буквально получилось.

***

Ксено тонет. Как-то иначе это состояние удушья, эту невозможность вдохнуть или выдохнуть, из-за до боли спазмирующегося горла, из-за отчаянно не желающих нормально функционировать лёгких, это оглушающе громко стучащее, будто в самой трахее сердце, сотрясающее крупным тремором все тело, описать не выходит. Страшно. Когда тело парализовано и покрыто липким потом, когда конечности будто налились кровью и оттого кажутся чужеродными, невыносимо тяжелыми и неподъемными, когда от гипоксии голова начинает не то, что кружится — звенеть, когда от чистого ужаса дрожащие пальцы на руках не могут даже сжать простыни, приходит простое осознание. Что этот страх принадлежит не ему. Облегчение это понимание не несёт в корне. Облегчение несут теплые руки, что помогают сесть, спиной оперевшись на мягкие подушки. — Тише, все хорошо, — голос у Стэна дрожащий, осипший немного от приснившегося ему кошмара. Но все ещё, почему-то именно Ксено не может справиться с ужасом. — Эй, все в порядке правда. В чем разница между страхом и тревогой? Страх приземлёнен, страх понятен, страх является непосредственной реакцией на нечто несущее опасность, у страха есть начало, первопричина, и конец, логичное завершение. У тревоги, что настолько перерастает в удушье, что забирает возможность дышать, сковывая хрупкие лёгкие крепкими тисками — этого нет. Это не его. Сколько истошно не повторяй, легче не становится. — Ксено, дыши, — Стэну отчего-то требуется гораздо меньше времени, чтобы собраться. Под давлением внешних обстоятельств он всегда становится максимально уравновешенным. Теплые ладони нежно, аккуратно ложатся на лицо, грубые, немного мозолистые большие пальцы трепетно обходят скулы. Ксено хватается за чужие предплечья. Пульс под пальцами такой ровный, размеренный. Как? — Давай, глубокий вдох через нос, — короткая пауза, — выдох через рот. Ещё раз вдох через нос, — и снова пауза, — выдох через рот. Успокаивающие руки трепетно-невесомо обводят его лицо, спускаются на шею, гладят почти неощутимо лихорадочную артерию. Сконцентрироваться на этом ощущении приятнее, проще, чем пытаться самому справится с не принадлежащим ему ужасом. Голос Стэна знакомый, голос родной, единственный звук, что за все годы его жизни не надоел или наскучил. Это ощущение заставляет переполненный от резкого ужаса гормонов мозг плавиться. Вегетативная система что-то слишком разбушевалась. Отвратительно невыносимое человеческое тело, что является рабом своей несовершенной физиологии. И кто кого вообще-то в конкретно данной ситуации должен утешать и успокаивать. Но, что не менее важное… — «Связь» работает. Стэн кажется слишком спокойным для человека, что испытал приступ ночного ужаса, или что это было, несколько минут назад. Это не первый раз, пускай и случаются они не то, чтобы часто. Он никогда не говорит о содержании вещей, что тревожат его разум. Слишком привычным к подобному, чтобы зацикливаться дольше пережитого. Ксено пятерней зачесывает взмокшие волосы, что надоедливо лезут в глаза. Как Стэна постоянно не раздражает его вечно выбивающаяся прядь? Стэн прижимается к боку чем-то теплым и надежным, чем-то надежнымы и заземляющим, смотрит со сдержанным любопытством из-под полуприкрытых век. Даже темнота их спальни не может спрятать бледности его лица. Ксено считает его учащенное, чуть поверхностное дыхание, двадцать четыре в минуту, многовато. Но так проще успокоить свое стоящее колом в горле сердце. — Разве это не было выявлено раньше? Ксено сползает вниз по подушкам, переворачивается на бок, чтобы лежать лицом к лицу со Стэном. Лиц все равно в полумраке не видно. — Было. Важна прогрессия. Дело ведь не в самой боли, не только — тактильные рецепторы, расположенные под кожей, находятся в непосредственной близости. Для синапсов нет разницы о чем сообщать — передача сигнала от перефирии к центру происходит одинаково, что для боли, что для любых тактильных ощущений в принципе. Постепенное же развитие «связи» между реципиентами в конечной своей ипостаси подразумевает глубинное понимание, ощущение и восприятие эмоций партнёра. Принятие эмоций как своих. Зеркальные нейроны для чего? И, по предварительным расчетам, им пока рановато чувствовать, ну и отвратительная в своей приторной банальщине тавтология, чувства и переживания друг друга. Рано при пересчёте на то, что реципиенты до проведения эксперимента не имели достаточно близких отношений и глубокой связи. Задачка, если процент привязанности и доверия по условиям уже высок, какую скорость прогрессии примет «связь»? Нужна все же большая выборка людей с различным уровнем знакомства и доверия. От мыслей, что снова придется иметь дело с этическим комитетом приближающейся аурой наплывает мигрень. Но это дела будущей его ипостаси. Сейчас можно отвлечься на что-то более приятное, чем разговоры с раздражающими невеждами. Наибольшее количество тактильных рецепторов находится на ладонях, в частности, на кончиках пальцев, губах и языке. Поэтому, держать в своей руке руку Стэна ощущается вдвойне приятно. Кожа теплая удивительно контрастная с грубыми от мозолей и старых, едва заметных, словно выцветших как краски на холсте, шрамов на внутренней поверхности кисти, и нежная, тонкая, по-девичьи почти на внешней части. Обводить каждый небольшой шрамик, каждую трепетно выступающую над кожей венку, каждую крепкую костяшку почти гипнотично, до искр хрома перед глазами приятно. Связывание людей с расчетом на то, что эта связь будет нести только боль настолько нелепо, что согласились бы только наглухо отбитые мазохисты. «Связь» в развитии предполагает нечто более межличностное и интимное. Что-то, что должно подарить чувство полного единения с другим человеком. Что-то, что изменит понятие отношений на корню. Что-то, что заставит людей оставаться только с избранным партнёром. На бумаге, конечно. И во влажных снах инвесторов. Нет бы выделять финансирование на действительно прогрессивные исследования. Но, только потому что Ксено является непосредственным руководителем этого проекта мечты дураков со слишком глубокими карманами, он и решил опробовать «связь» на себе и Стэне. — Не думал, что тебе настолько нравится держаться за ручки. Что, воспоминания о подростковых года все не отпускают? Ксено фыркает, обводя фалангой указательного пальца выступающий лучезапястный сустав, слегка переходя на крепкое предплечье. Такие чудесные руки, что всегда уверены в своих действиях, что прекрасно контролируют каждое свое осознанное действие и оттого никогда не дрожат, идеально подошли бы хирургу. Ксено переплетает их пальцы. Стэну этими красивыми руками больше привычно отнимать жизни, нежели спасать. Ксено последний человек, что имеет право судить его выбор. — Меня не привлекает перспектива допускать подобные тесные связи с другими индивидами. Ты единственный человек, с которым я не против разделить подобный опыт. Уточнения, что Ксено в самом деле имеет в виду не требуется. Не тогда, когда Стэнли порой лучше понимает, что Ксено подразумевал под своими словами. Короткие блики света позволяют разглядеть лукавую улыбку на знакомых до каждой трещины на губах. Предупреждаючи, Ксено чуть крепче сжимает чужую руку. Стэн не теряется, и сжимает руку в ответ, какой детсад, взрослые люди же, но импульсы, пошедшие в мозг, вернулись нежным электричеством в месте соединения их рук, так что простительно. — Ну и как оно? Тело противное, липкое, после сошедшего в три ручья холодного пота, но идти и принимать душ не хочется и не можется. Не тогда, когда успокаивающее присутствие Стэна убаюкивает как ничто иное никогда не могло. — Удовлетворительно. Единственное, чему безоговорочно Ксено может доверять это его собственный разум. И Стэну. Эти две непреложные истины проходят через всю жизнь тонкой и прочной красной нитью. Но, отчего-то, пускать Стэнли так глубоко не… Не понятно только, под чей ритм успокоилось и синхронизировалось их общее сердцебиение. А насколько это важно уже другой вопрос.

***

Боль взрывается пренеприятнейшим всплеском в области левого голеностопа. Резко, неожиданно, до белых пятен под крепко зажмуренными веками, до прикушенного и отдающего железом кончика языка, до ногтей неосознанно впившихся в ладони и необходимости сесть, чтобы точно не упасть на шатких, будто у новорождённого оленёнка, ногах. Надпочечники спускают адреналовую систему активируя примитивные, но работающие порывы «бить или бежать». Корковое вещество активно синтезирует гормоны, что постепенно попадают в кровоток, готовя тело к сопротивлению тому, что может ему навредить. Активируя системы для его защиты. Думать о биологии просто. Биология логична, биология циклична. Если бы только его организм понимал, что для него непосредственной опасности нет. Ксено не любит боль, но все в порядке. Если на другом конце связи больно — значит Стэн жив. Не болит только у мертвых. Любопытно. Если человек на одном конце связи погибнет, выживет ли подопытный на другом? Мозг может сам себя обмануть и воспринять смерть на другом конце системы как свою и свалить тело бренное в клиническую смерть с присущими ей потерей дыхания, отсутствием сердцебиения, угасаннием безусловных рефлексов. Безудержное веселье, если в двух словах. И несколько отчаянных минут на откачку до наступления биологической смерти. Если повезёт и поблизости найдется тот, кто знает и будет качать. Проверять не хочется. На себе, в частности. Боль уходит так же резко, как и приходит. Пометка, остаточное ощущение долго не задерживается. Необходимо больше данных. Экспериментальная система все ещё слишком несовершенна и требует доработки. Ощущение передается с некоторой задержкой реципиенту в момент обработки головным мозгом болевого импульса у донора, но не является долговечным и угасает за считанные минуты. Сказать наверняка является ли передача всего спектра ощущения полноценной или частичной на данный момент не возможно. Выделить корреляцию с местоположением донора и реципиента — будет ли импульс передаваться быстрее, если участники эксперимента достаточно близко друг другу, или расстояние роли не играет? Вопросы, вопросы, вопросы. Сплошные вопросы. Куда он положил формы для расширения выборки? Стэну лучше бы поскорее вернуться. Даже если хотя бы по частям.

***

Умереть на самом деле одновременно и крайней просто, и невероятно сложно. Способов тьма тьмущая, но не всегда подвластная. Но сколько не храбриться — умирать все равно страшно. Так же, как и терять. Ах, вот если бы действительно можно было контролировать все. У Стэна по возвращению рваная рана на ноге, двадцать один шов, пара месяцев отпуска и крайне виноватая улыбка на побледневшем на несколько тонов от истощения и малокровия лице. Он не извиняется за боль — изначально предупреждал что может быть невыносимо, но невербально, в тот момент когда они оба на это согласилась, обещал стать ещё осторожнее. Сейчас же этот живчик сбежал из больницы при первой же появившейся возможности бегать, клятвенно уверяя персонал, что будет следовать предписаниям, не будет напрягаться и вообще у него дома есть персональный доктор. Каких правда наук не уточнял. Он обмолвился как-то, что больницы любят только старики и ипохондрики, а ни к первым, ни тем более, ко вторым Стэн себя, пока, не относит, поэтому, когда есть возможность соскочить, грех ей не воспользоваться. На раздраженный взгляд Ксено этот бегун только и строит самые невинные глазки. Каким-то образом, это срабатывает. Стэнли приглашаючи приподнимает край одеяла. Сейчас полдень, и Ксено в одном из любимых рабочих костюмов. По хорошему, продолжить бы работу на дому — слишком много незавершённых дневных задач осталось. Пристраиваться к Стэну было бы совершенно не элегантно и расточительно — время ресурс к сожалению ограниченный. К черту. Будучи почти невинным ребенком Ксено уже знал, что монстров страшнее людей не существует, но слишком бурное, гиперактивное воображение все равно дорисовывало монструозные черты висящему на вешалке лабораторному халату или предавало форму жуткой руки ветвям деревьев растущих за окном. Ксено понимал, что это всего лишь иллюзии. Ксено старался себя убедить, что бояться их глупо. Не получалось. Но совместный сон со Стэном всегда помогал отогнать непрошенные мысли и страхи прочь. Даже будучи совсем юным, Ксено не боялся одиночества. Юный Ксено быстро сообразил, что все живое, что рождается и влечет свой дальнейший онтогенез обречено быть одному. Его это ни капельки не расстраивало. Даже самую малость. Даже когда он искренне хотел поделиться чем-то действительно волнующим и интересным со сверстниками. Ложь. У слова, что антонимично лично одиночеству, глаза похожи на закатное солнце. В теплой меди кукольно больших глаз, окруженных таким же по-кукольному длинными, выгоревшими от солнца ресницами, даже отражение растерянного лица Ксено казалось чем-то большим. Значимым. И когда обладатель этих гипнотически красивых глаз так тепло первым улыбнулся Ксено, Ксено не мог не улыбнуться в ответ. Он не умел улыбаться, и собственное лицо, что в проекции теплых чужих радужек казалось незнакомым, стянуло вымученной гримасой. Мальчик все равно остался. Возможно, именно тогда, пускай и самую малость, но впервые в своей короткой жизни, он почувствовал себя правильно. Это ощущение которое до сих пор не возможно выразить словами. Как и сейчас, когда знакомая рука легко пробирается под рубашку, и, остановившись на спине, рисует абстрактные, понятные только ей узоры, механически, не задумываясь ни на миг. Успокаивающе, приятно до лёгких мурашек вдоль позвоночника и непроизвольно расслабляющейся каждой мышцы в перенапряженном организме. — Болит? — тот вопрос, заданный не тем человеком. Снова Стэн не правильно, реверсивно отыгрывает простые и понятные роли. Но что с него брать? Кто бы мог подумать, что некоторые вещи остаются неизменными даже сквозь года. То, что Стэн продолжает смотреть только на Ксено невероятно греет что-то за грудиной. То, что Ксено не понимает, что именно видит Стэнли в равной степени напрягает. — Нет. Стэн фыркает. — Ты выглядишь так, будто планируешь убийство, когда волнуешься. Ксено устраивается поудобнее, стараясь не задевать слишком сильно раненую ногу Снайдера. — Если бы я планировал убийство, ты бы все равно узнал об этом первым. Молчание отражалось от стен, но не был тягостным. Ксено позволяет себе прикрыть глаза и отдаться знакомому ощущению. Стэн дышит ровно и спокойно, сердце под пальцами Ксено отбивает мерный ритм. Сильные пальцы давят в нужных местах, ловко, знакомо развязывая узлы в мышцах. Стэн тот, кто придвигается теснее, ближе, и Ксено уже совершенно наплевать на возможность помять костюм, когда потребность спрятать лицо между стыком чужих плеча и шеи становится сильнее него. Честность в том, что он действительно имеет в виду, не его самая сильная черта, поэтому справедливо, когда они оба не видят лиц друг друга. Не нужно, когда близость позволяет «связи» буквально чувствовать другого, как продолжение себя. Главная задача эксперимента между прочим, достигнутая в непрогнозируемо короткие сроки. Не плевать ли? Принципиально, человеческие тела друг от друга ничем не отличаются — состав один, соотношение разное. Тот же скелет, состоящий из двухста шести костей и шестиста сорока мышц, составляющих опорно-двигательный аппарат, тот же органный состав, те же процессы, обеспечивающие жизнедеятельность. Тело — механизм, функционирующий по простым и понятным принципам, имеющий простой и понятный функционал. Но, почему-то, Стэнли все равно остаётся интересным. От пальцев ног по плюснам до лодыжек, не беспокоя швы на поджившей ране. Обвести кончиками пальцев выступающие косточки голеностопного сустава. Вверх, вдоль большеберцовой и малоберцовых костей до коленного сустава. Невесомо погладить надколенник и съехать вниз, в подколенную ямку. Вверх, по портняжной мышце, тонкой, но крепкой. Пальцы смыкаются на выпирающих частях тазовой кости поглаживают, танцуют самыми кончиками, неосознанно переходят на бока, сжимая на пробу. Мышцы под руками твёрдые, но кожа поразительно мягкая, бархатистая почти. Стэнли наблюдает отстраненно молчаливо, потягивая лениво наполовину истлевшую сигарету. Ксено хмурится раздражённо, рук не отрывая, когда на подкорке вертится желание шлёпнуть легонько по руке, держащей сигарету. — Не кури в постели. Стэн капризничает. Стэн заказывает свои прекрасные глаза так, что остаются видны только края белков. Стэн послушно тушит сигарету о стоящую на прикроватной тумбочке пепельницу. Делов-то. — Тогда кончай с этим самым лёгким в мире петтингом. Ксено щелкает языком и щипает предупредающе чужую кожу. Не сильно — все же Хьюстон тоже чувствует это. Стэн выглядит совершенно не впечатленным. Даже не пискнул для приличия. Внешне. Внутри реакция и аффект совершенно обратные — Стэн расслабился ещё больше, растёкся по простыням почти бескостной субстанцией. В голове липкой, приторной патокой разливается что-то что назвать можно блаженством. Таков эффект системы «связь». Дело не в сексе. Дело в взрывающихся казалось бы прямо в лобных долях сверхновых звёздах. Дело в электричестве, что бьет от кончиков пальцев в что-то что сшивает полушария. Во всепоглощающих эмоциях и чувствах, что сливаются в единый, общий коктейль. И по-детски, хочется поступать наоборот. Пальцы ведут вдоль белой линии живота, замирают на грудине, выводят на солнечном сплетении неясные и нечеткие узоры, которые на теле Стэна отдаются ставшими от гусиной кожи тонкими светлыми волосами. Очаровательно. Ну, насколько это слово может быть применимо ко взрослому мужчине. Ах, если бы Ксено только мог копнуть глубже, без непосредственного вреда Стэну. Хотя, конечно, во внутренних органах нет ничего интересного. Тот же кишечник, толстый и тонкий, если идти снизу вверх, справа печень, слева желудок за которым располагается поджелудочная. Бесконечные сплетения артерий, вен и нервов. Стэн внутри, должно быть очень теплый. Теплее, даже, чем снаружи. Ксено что-то отвлекся. Дальше, вдоль крепкой груди, по изящным ребрам. Вот бы попасть к прекрасному сердцу и искалеченным раковыми палочками лёгким, прямо в средостение. Уютное место, скрытое изящной клеток из ребер, что обеспечивает жизнедеятельность этого прекрасного тела. Вверх к ломким, трубчатым костям ключиц, погружаются в поистине элегантные ямки на коже. Замирают на спокойно бьющейся артерии, считая пульс, ровный, мерный, семьдесят восемь ударов в минуту. Все заканчивается руками. От плеч вниз по крепким бицепсам, к локтевой ямке, вдоль лучевой и локтевой костей, по элегантным пястьям к теплым ладоням. Тело количественно точно такое же как у него. Качественно во множественно раз лучше. Касаться его невероятно… — Узнал что-то новое? Пальцы переплетаются. Искры хрома сменяются расплавленной магмой в месте сочленения их рук. Согревая. Сжигая все сущее в нем. — Повторил давно изученное. Стэн строит самую раздражающую рожу. Ксено настолько расслаблен, что желания реагировать на эту детскую, очевидную провокацию нет, да и не хочется. Тактильных рецепторов больше всего на кончиках пальцев, губах и языке. Наверное поэтому поцелуй ощущается рождением новой галактики, сменой привычных парадигм. Хочется ближе, теснее, чтобы стало не ясно где начинается одни и кончается второй. Чтобы это в целом стало незначительным, как количество листьев на дереве за окном. — А как же стимуляция мозговой деятельности посредством изучения незнакомой информации? — Повторение знакомого материала способствует отложению его в долговременной памяти, — Ксено трётся носом о чужое доверчиво представленное горло. — И, несёт чувство комфорта. Хочется… Хочется закончить эксперимент. Эмоции непривычно сильные, притупляют разум, почти заставляют мозги плыть и плавится, преобладают, доминируют в системе ценностей, когда Стэнли в непосредственной близости. Это заходит слишком далеко, и Ксено не… Неважно. Ещё немного. Можно оставить «связь» ещё только на самую малость.