Не в последний раз

Но пора понять На тебя сейчас Я смотрю в последний раз Ты и я, Всё пережив, Радость и боль познав, Верить не перестали В счастье, что ждет нас, В самом финале

(c) Мюзикл «Шахматы», Ты и я (реприза)

Весенняя Москва пахла свежестью, мокрой хвоей, выхлопами автобусов и безосновательными надеждами. Флоренс блуждала по улицам, околдованная этим городом: очень похожий, и в то же время отличающийся по настроению от мест, где она прежде бывала. Казалось, Москва ещё не привыкла к переменам, произошедшим несколько месяцев назад, и замерла, растерянная и не знающая, радоваться долгожданной свободе или скорбеть от безвозвратно утерянного покоя. Она встречала Флоренс гостеприимно, но с опаской, да и женщина чувствовала себя лишней: в белоснежном пальто, с копной ярко-рыжих волос она то и дело ловила на себе изучающие взгляды, доброжелательные, но не дающие забыть о том, что она здесь чужая. Туристы в СССР приезжали и раньше, но ходили группами вместе с гидом, а теперь появилась возможность изучать город самостоятельно. Ну, как появилась: формально, конечно, Флоренс тоже приехала с группой, никто бы ей одной не выписал визу на въезд, но экскурсовод попался понимающий, и вот уже пять дней как она с утра ускользала из отеля и до сумерек скиталась по городу, терялась в лабиринтах улиц, с одинаковым интересом рассматривала лепнину на старинных домах и хлам на балконах домов-панелек, трогала носком сапога рябь вездесущих ручейков, ёжилась от непривычной прохлады и подставляла лицо уже тёплому солнцу. Наверное, прохожим она казалась сумасшедшим приведением: белоснежная хрупкая женщина со странной смесью печали и света на лице, появляющаяся в самых разных частях города и заглядывающая в лица прохожих, словно пытаясь найти в них что-то. Флоренс и себе казалась безумной: зачем она сюда приехала? Неужели думает, что сможет что-то найти? Но не приехать не могла. С декабря 1991-го она не могла избавиться от мысли, что надо посетить этот город. Его город. Пусть на неделю, пусть безрезультатно, но сделать шаг в его мир. В последний раз она видела Анатолия на шахматном турнире через год после их прощания. Думала, что туда не поедет, сумеет забыть и начать новую жизнь, но у неё не получилось. Возможно, пробудь они вместе дольше, то поссорились и разошлись без сожалений, но трагическое расставание не позволило оставить мысли об Анатолии в прошлом. Тем более, что он совершил ради неё жертву, и та оказалась не напрасной – ей действительно вернули отца. Это было чудом, невозможным и нежданным. Пусть она почти его не помнила, пусть после освобождения он прожил всего шесть лет, потому что в заключении приобрёл серьёзные проблемы с лёгкими – это стало крошечной, но победой добра над злом, как в детских сказках, в которые она перестала верить лет в десять, а потом неожиданно встретила наяву. В эти шесть лет Флоренс была счастлива половиной сердца, другая же часть, казалось, была расколота на множество острых осколков. Она тогда не осмелилась подойти к Анатолию, к тому же, его хорошо стерегли: не могли не привезти чемпиона на турнир, но возможности с кем-либо переговорить не дали. Флоренс хорошо помнила, как они встретились глазами после первого матча: его лицо как всегда было непроницаемым, но во взгляде мелькнула такая боль, что она не выдержала и убежала прочь. А потом он проиграл, и она до сих пор не может простить себе то, что, возможно, стала невольной причиной его поражений и лишила шанса на выезд за границу. Что стало с ним после? Есть ли у него возможность заниматься шахматами? Жив ли он? Она отметала эти страшные вопросы, но страх ледяной занозой оставался в её сердце. Прошло почти десять лет. Возможности хоть что-то узнать о Сергиевском не было никакой: даже если бы она знала адрес, письмо бы не дошло. Как это жутко – совсем ничего не знать о том, кого любишь… Гадать, надеяться, что его жизнь продолжается и сложилась лучше, чем твоя. И при этом чувствовать боль от мысли, что он, возможно, больше о Флоренс не вспоминает, помирился с женой и счастлив. Но как бы ни сложилась его жизнь, на что это влияло? Железный занавес разделил их навсегда. Так казалось. Но вот то, что казалось нерушимым, разлетелось в дребезги, и идея поехать в Москву завладела ей. Флоренс казалось, что весь город сейчас, как и она, полон боли и робкой надежды на счастливое будущее. Ей мерещилось это в лицах прохожих, слегка испуганных, рассеянных, но глядящих по-детски открыто, мерещилось даже в мартовской оттепели, согревающей солнцем тёмные проталины в снегу, на которых совсем скоро – меньше, чем через месяц – проклюнутся первые зелёные ростки. Ожидала ли она встретить Анатолия? Конечно, нет – это было бы наивно. И всё же, благодаря Сергиевскому она изменилась, поверила в то, что нельзя терять надежду. Поэтому ходила по городу, без плана, без цели, осматривая достопримечательности и спальные микрорайоны, заглядывая в лица прохожих, словно ожидала что-то в них найти. – Извините, у вас не найдётся закурить? – вывел её из раздумий чей-то голос. – Да, конечно, – Флоренс полезла в сумочку за зажигалкой. Она знала пять языков, но на русском не общалась с тех пор, как рассталась с Анатолием, поэтому говорить было немного непривычно. – Вы не из России? – удивился собеседник её акценту. Мужчина примерно её возраста, очень высокий, в тёмном пальто, с резкими, но красивыми чертами лица. В наступающих сумерках выглядел немного зловеще. – Да. Я из Англии, – отозвалась Флоренс. – Давно у нас? – Пять дней. Я туристка. – И как вам Москва? – собеседник намеревался продолжить разговор, поэтому она тоже зажгла сигарету, чтобы не стоять просто так. – Хороший город. Красивый, – Флоренс пожала плечами, не сумев придумать более интересного ответа. – Что вы успели посмотреть? В Третьяковской галерее были? – Нет, – покачала головой женщина. – Я только хожу по городу. Честно сказать, даже не знаю, где именно я бывала… – Интересный способ знакомиться с местом, – ухмыльнулся мужчина. – Впрочем, в этом тоже есть смысл. Достопримечательности можно и на открытках увидеть, а вот чтобы понять его по-настоящему, изучить жителей… надо посмотреть на них, так сказать, в естественных условиях. Флоренс согласно кивнула. – А вы не знаете, как называется этот парк? – спросила она, чтобы поддержать разговор. – Патриаршие пруды, – откликнулся собеседник, гася сигарету. – Ну что ж, было приятно с вами поговорить. Желаю вам удачи. – Спасибо, – улыбнулась Флоренс в ответ. – Удача мне точно понадобится. Она подошла ближе к воде и стала смотреть на колеблющееся отражение фонарей, начинавших загораться с наступлением темноты. Патриаршие пруды… такое знакомое название. Кажется, это из книги, о которой ей рассказывал Анатолий. Какой-то запрещённый роман, который передавали друг другу в рукописном виде. Её это так впечатлило: казалось, времена рукописей давно прошли, но благодаря тщательному отбору произведений в печать у людей появилась неприятная, но такая романтичная необходимость делиться друг с другом текстами тайно. Надо как-то найти эту историю и прочитать. Помнится, она была грустной, но со счастливым финалом. Флоренс смахнула с лица навернувшиеся слёзы, и, глядя на звёздную от фонарей воду, прошептала: «Пожалуйста, пусть мы виделись не в последний раз». *** Анатолий чувствовал себя довольно глупо: обычно рациональный, сегодня был сам не свой. Проснулся раньше обычного, никак не мог сосредоточиться на делах, и, промучившись несколько часов, вышел на прогулку. Тоже бесцельную: его носило по весенней Москве без заранее продуманного маршрута, как в юности, когда в голове ещё гулял ветер и казалось, что, выйдя из дома, можно встретить что-то хорошее. Едва ли: прогулка полезна для здоровья, но в остальном – пустая трата времени. Однако, иногда становилось настолько невыносимо, что приходилось до темноты бродить по улицам, чтобы отвлечься. Дома никто не ждал. На улице, собственно, тоже. Анатолий старался не смотреть на людей, снующих вокруг – они вызывали в лучшем случае безразличие, в худшем – печаль или зависть. Весна словно пробуждала город: прохожие становились светлее, быстрее, и казалось, что у всех есть какие-то неотложные осмысленные дела, важные встречи, – словом, жизнь москвичей бурлила. Их, но не Анатолия. Он уже давно чувствовал себя опустошенным, всё как-то глупо растратившим, и никого в том винить было нельзя, кроме самого себя. Шахматы были основой его жизни – но он больше не чемпион мира, с тех пор, как поддался эмоциям и позволил себе проиграть. Когда-то чувствовавший своё превосходство над Трампером, оказался ничуть не сильнее духом. Самоконтроль, которым он так гордился, разлетелся на мелкие осколки от одного взгляда на любимую женщину, которую он должен был вычеркнуть из своей жизни. Но не смог. А потом… потом ему ясно дали понять, что больше на мировые турниры он допущен не будет, каких бы успехов ни достиг. И винить в этом некого, кроме себя самого. Анатолий мог бы попытаться восстановить отношения со своей семьёй, но был слишком честен: после всего, что произошло, их со Светой дороги разошлись. Он виделся с сыном, поддерживал его, и даже, кажется, заслужил его уважение, но всё равно близких отношений построить не получилось. Шахматы… конечно, Сергиевский не мог их бросить. Повезло, что ему позволили свернуть на путь наставника: предатель не может представлять свою страну на мировой арене, но готовить новых чемпионов – вполне. С тех пор Анатолий учил… но как это было скучно. Невыносимо. Иногда попадались по-настоящему одаренные ученики, и тогда он немного приободрялся, но в основном к нему направляли не мастеров, а ремесленников, просто заучивших учебники. Достигавших успехов, но не умеющих чувствовать поле. А это было не то, совсем не то… «Не дай победить посредственности» – сказал ему Трампер. Он часто вспоминал эту фразу, настолько близкую его собственному мировоззрению. Его не любили за предвзятость, за презрительность к большинству учеников. Но иначе он попросту не мог. У него отобрали турниры. У него отобрали Флоренс. Точнее, он сам добровольно оставил её – Анатолий умел быть с собой честным, и понимал, что, поступая ради её блага, всё же предал её, приняв решение в одиночку. Год с ней так и остался в его памяти самым светлым временем: Света желчно говорила, что тот бросил семью ради ветреной красотки, но дело было вовсе не во внешности. Он был потрясён, встретив в женщине единомышленника, страстно любящего шахматы, разделяющего его интерес. Да, она тоже требовала внимания и ревновала к чемпионату, но несмотря на конфликты она его хотя бы понимала. Если бы была возможность снова прожить то время, смог бы он отвлечься от игры и посвятить больше внимания Флоренс? Наверное, нет. Турнир захватил бы его с головой, он это знал. И всё же… всё же дороже Флоренс в его жизни не было никого. За прошедшие годы он даже не пытался сблизиться с кем-то, поскольку понимал, что не сможет изменить себя и стать образцовым партнёром. «Шахматы – это не жизнь», сказала тогда Флоренс, а для него именно они были на первом месте. Но на втором оказалась она – важнее собственной безопасности, вины и позора, ответственности перед семьёй. Прошло почти десять лет, а она так и осталась потерей, которую он ничем не смог восполнить. Когда железный занавес пал, Анатолий думал написать ей, надеясь, что она не сменила адрес, но вовремя себя остановил: возможно, у неё теперь другая жизнь, семья. Да и зачем ей эгоистичный гроссмейстер, который почти до самого конца даже не смог произнести «Я тебя люблю»? Бросивший её, несмотря на всю благость намерений. Из раздумий Анатолия вывел окрик женщины, торговавшей цветами: он чуть не налетел на её тележку. Поспешно извинившись, мужчина зашагал дальше, озираясь по сторонам. Где он сейчас? Кажется, на Тверской. И повсюду эти отвратительные жёлтые мимозы, завёрнутые в газеты… значит, сейчас март. Он всё время забывал дарить Свете эти дурацкие цветы, хотя накануне восьмого марта ими заполнялись все улицы. Скотина он, конечно. Зато её новый муж более внимательный, нормальный, и цветы приносит вовремя. Анатолий вдруг вспомнил, как однажды подарил Флоренс букет роз. Не потому, что надо, а потому, что захотел. Это было очень необычное чувство даже для него самого. И он на всю жизнь запомнил, как тогда засияли её глаза. Хватит. Почему он сегодня сам не свой? Может быть, так действует весна? Оседают сугробы, на реках начинается ледоход, трескается и внутренняя броня, так подло и не вовремя, что с головой проваливаешься в омут самосожаления… Надо собраться с мыслями. Например, продумать стратегию обучения для пары учеников, которые пока не кажутся безнадежными. Но сфокусироваться на работе снова не получилось – перед Анатолием в толпе мелькнули чьи-то рыжие волосы, и сердце словно пропустило удар. Он ускорил шаг. Перед ним шла женщина в белом пальто, с длинными огненными волосами. Так похожая на неё. Лица он не видел, и, не хотел, чтобы она оборачивалась, потому что тогда волшебство бы рассеялось, а сейчас он мог идти в нескольких метрах за спиной и представлять… Зачем? Так глупо. Но иногда и Анатолию хотелось верить в счастье и в чудо, по-детски, вопреки собственному холодному рассудку. Он шёл по Тверской за незнакомкой, затаив дыхание, не думая ни о чём. Хотелось, чтобы это длилось вечно, но вот она свернула в переулок. Анатолий на мгновение остановился, понимая, что ведёт себя как дурак, и всё же последовал за ней. Шёл безмолвно, боясь спугнуть, и в то же время думая о том, что необходимо заговорить, иначе она уйдёт, он больше никогда её не увидит, и она навсегда останется приносящей боль тайной. И вдруг, она услышала его шаги. И обернулась.