Мой сосед — Бог Хаоса

      Тишина после «победы» была густой, как споры Нургла. Похоронный стук Марьи Игнатьевны стих, сменившись зловещей, сырой тишиной. Квартира №6 затаилась, словно хищник перед прыжком. Даже плесень пульсировала медленнее.       Нургл не отходил от «Влажного Созерцателя». Он подкармливал его кусочками колбасы, смоченными в «трупном чайке», и бормотал: «Расти, Воительница. Скоро покажем им!» Его блокнот был исписан формулами «усиления защитных свойств слизи». Знак спирали на стене он игнорировал – «временная конденсация, побочный эффект энергетического выброса».       Кхорн мрачно полировал арматуру, поглядывая на дыру в стене ванной. Грызь рычал на щель, чуя запах сороконожки. «Приползет... убью» – бубнил Кхорн. Его ярость искала новую цель.       Слаанеш пыталась вернуть эстетику. Она завесила пролом в стене гобеленами (украденными из клуба) с изображением оргий. Но гобелены быстро покрылись влажными пятнами, а розовый потолок почернел в месте протечки. «Уродство...» – шипела она, но в ее голосе звучала усталость.       Тзинч молчал. Он сидел в углу кухни, спиной к знаку спирали. Его сапфир был тускл и холоден. Он не смотрел на экраны. Он смотрел сквозь стены, в никуда. Иногда его пальцы судорожно сжимались, как будто рвали невидимые нити. Он знал. И это знание было тяжелее арматуры Кхорна.       «Воительница» росла не по дням, а по часам. Теперь она была размером с крупную кошку. Ее третий глаз светил почти постоянно, холодным, немигающим светом. Она редко сидела в луже, предпочитая ползать по стенам, оставляя за собой едкие, дымящиеся следы. Иногда она останавливалась и долго смотрела своим третьим глазом на кого-то из богов. На Нургла – с каким-то странным подобием голода. На Кхорна – с холодным любопытством. На Слаанеш – с брезгливостью. На Тзинча... На Тзинча она не смотрела. Как будто его не существовало. Она обходила его угол стороной.       Через три дня после битвы вода из кранов пошла розовой. Не от краски Слаанеш. Это была плотная, желеобразная масса, пахнущая медью и озоном. В ней плавали микроскопические черные точки, похожие на споры. Нургл ликовал: «Новая жизнь! Протоклетки Хаоса!» Он собрал пробы, но его грибковая замазка растворялась в этой субстанции с шипением. «Воительница» же купалась в ней с явным удовольствием, её слизь стала гуще и зеленее.       Проводка окончательно умерла. Лампочки вспыхивали раз в сутки, ровно в 3:33, освещая квартиру кроваво-красным светом на три секунды. В эти секунды знак спирали над лужей светился ярче всего.       Стук Марьи Игнатьевны возобновился. Но теперь это был не гнев, не отчаяние. Это был ритм. Сложный, гипнотический. Похожий на шаманский бубен. Он вибрировал в костях, наводил дремоту. Под этот ритм плесень росла быстрее. «Воительница» двигалась плавнее. Даже Грызь перестал рычать, лишь подвывая в такт.       Тзинч проснулся от тишины. Абсолютной. Ни стука. Ни скрипа. Ни бульканья труб. Даже плесень не пульсировала. Воздух был тяжел и неподвижен, как в склепе. Он вышел на кухню. Картина была сюрреалистичной: «Влажный Созерцатель» сидел посреди кухни. Его размеры были пугающими – с крупную собаку. Третий глаз пылал ослепительно-белым светом, освещая комнату холодным сиянием. Из его разинутой пасти капала густая, фосфоресцирующая слизь, образуя вокруг него ореол. Нургл сидел напротив, скрестив ноги. Его блокнот лежал раскрытым, но он не писал. Он смотрел в третий глаз саламандры с блаженной, пустой улыбкой. Его собственные глаза были остекленевшими. Кхорн стоял рядом, опираясь на арматуру. Но не в позе готовности к бою. Он стоял, как истукан, его мощные мышцы расслаблены. Грызь лежал у его ног, скулив, но не поднимая головы. Слаанеш полулежала на развалившемся кресле. Ее роскошный халат был запачкан слизью и розовой жижей из крана. Она не пыталась очистить его. Она смотрела на сияние «Воительницы» с каким-то болезненным очарованием, как загипнотизированный мотылек. Знак спирали на стене светился изнутри, как неоновая вывеска. Тзинч понял. Это не пауза. Это трансляция. Финал спектакля. Малал показывала ему, как ее анти-порядок побеждает. Как она превращает богов Хаоса в безвольные марионетки перед своим аватаром. «Воительница» была не просто шпионом или оружием. Она была фокусом. Точкой кристаллизации ее воли в этом мире. Инкубатором для ее окончательного воплощения. Сапфир в глазу Тзинча дрогнул. Не вспышкой. Слабым, ледяным импульсом. Последней искрой сопротивления в океане апатии. Он посмотрел на «Воительницу». На ее третий глаз, полный презрительного всемогущества. На пустые лица своих... сожителей. Он сделал шаг вперед. Его нога ступила в лужу фосфоресцирующей слизи. Она шипела, разъедая подошву. Боль была острой, реальной. — Нет. — прошептал он. Слово было тихим, но оно разорвало гипнотическую тишину, как стекло.       «Воительница» медленно повернула к нему свою массивную голову. Третий глаз сузился, свет стал резким, режущим. Нургл вздрогнул, его пустая улыбка сползла. Кхорн напряг мышцы, пальцы сжали арматуру. Слаанеш моргнула, в ее глазах мелькнуло проблеск осознания – и ужаса.       Тзинч поднял руку. Не к сапфиру. К потолку. К тому месту, где когда-то был его розовый "Экстазийный Восход", а теперь зияла черная плесень и влажные пятна. — Здесь не твоя чашка Петри, — его голос набрал силу, скрежеща, как несмазанные шестерни. — Здесь - наш хаос.       Сапфир в его глазу вспыхнул не синим, а кроваво-красным. Цветом ярости Кхорна. Свет ударил в потолок, в самое слабое место. Раздался оглушительный грохот. Не просто обвал штукатурки. Это был звук рвущейся ткани реальности, усиленный в тысячу раз нестабильной энергией Варпа, которую Малал так усердно копила.       Потолок над «Воительницей» обрушился. Не просто куски гипса. Черная, бурлящая масса спор Нургла, смешанная с розовой жижей из труб и кусками прогнивших балок, рухнула вниз, похоронив под собой сияющую саламандру и окатив грязью Нургла.       В комнате воцарился хаос. Настоящий. Не управляемый. Грязь, пыль, крик Нургла, рев Кхорна, вопль Слаанеш, лай Грызя. Знак спирали на стене погас, стертый потоками грязи.       Тзинч стоял, тяжело дыша. Сапфир снова был тусклым и ледяным. Боль в ноге горела. Он знал, что это не победа. Это была пауза. Отчаянная, купленная ценой разрушения их и без того убогого убежища. Малал отступила. Но «Воительница». даже раздавленная, была лишь одним из ее сосудов. Знак спирали мог проступить где угодно.       Где-то внизу, сквозь грохот оседающих обломков, послышался звук. Не стук. Не скрежет. Смех. Металлический. Знакомый. Он длился ровно три секунды. И стих.       Тзинч посмотрел на своих спутников. На Нургла, откапывающего свой блокнот из-под грязи. На Кхорна, тщетно пытающегося вытащить арматуру из-под балки. На Слаанеш, безуспежно оттирающую слизь с гобелена. Хаос воцарился. Но это был их хаос. Пока. Малал наблюдала. И смеялась. Игра только начинается.

***

      Тзинч стоял, ощущая едкую боль в ноге и ледяную пустоту сапфира. Смех Малал, отзвучавший внизу, висел в воздухе, как ядовитый газ. Хаос вокруг него – вопли Нургла, застрявшего под балкой, рев Кхорна, пытавшегося вырвать арматуру, истеричные проклятия Слаанеш – был ихним. Грязным, болезненным, но настоящим. Маска спектакля спала вместе с потолком. И тогда он увидел ее.       Не глазами. Сапфиром, поймавшим последний отблеск варп-энергии от рухнувшей споровой массы. На карнизе разбитого окна, окутанная клубящейся пылью и тенями, сидела ворона. Не обычная. Ее перья были цвета ночной выхлопной трубы, отливая синевой нефти. Глаза – два крошечных уголька, горящих холодным, разумным презрением. Она не каркала. Она смотрела. Прямо на Тзинча. И в ее взгляде была та же бесконечная спираль, что и на стене. — Ее глаза... — хрипло выдохнул Тзинч, сапфир под повязкой пронзительно заныл. Он понял. Этот пернатый стервятник – не просто питомец. Это еще один шлюз. Еще один сенсор. Независимый. Вечный наблюдатель.       Ярость, красная и чужая (Кхорнова? Его собственная, наконец прорвавшаяся?), хлынула сквозь ледяную апатию. Он не думал. Его тело, обожженное слизью, двинулось само. Рваный прыжок через груду обломков. Руки, не знавшие силы Кхорна, но отточенные на клавиатуре, сжались в тиски.       Ворона взметнулась с пронзительным, не птичьим, а металлическим вскриком. Но Тзинч был быстрее. Пальцы впились в холодные, скользкие перья. Хруст тонких костей под ними был жутко громким во внезапно наступившей тишине. Кхорн замер, арматура наполовину вытащенная. Слаанеш затихла, широко раскрыв глаза. Нургл перестал вырываться, уставившись.       Вскрик вороны превратился в стон. Не птичий. Человеческий. Женский. Знакомый. Полный нечеловеческой боли и... изношенности. Он шел не из клюва. Он вибрировал в самих стенах, в воздухе, в костях присутствующих.       И тогда тень в углу у пролома в стене сдвинулась. Из щели, где раньше пряталась сороконожка, выплыла фигура. Малал. Но не девушка в рваной кожанке. Не тень. Старуха.       Чудовищно худая. Костлявая. Обтянутая кожей цвета пожелтевшего пергамента, испещренной глубокими трещинами, как высохшее русло реки. Ее когда-то черные, колючие волосы стали седыми, редкими прядями, липнущими к черепу. Рваная кожаная куртка висела на ней, как на вешалке. Но глаза... Глаза горели тем же безумием, той же статикой, что и вороньи. Она опиралась на костыль, сделанный из обломка трубы. Каждый шаг давался с усилием, сопровождаясь скрипом суставов и тем же стоном, что издала ворона. — Моя... Птица... — ее голос был шелестом сухих листьев под ногами, скрипом несмазанных дверей. Он дрожал, но в нем все еще звенела власть. — Ты... Сломал... Игрушку... Изменник.       Она подняла дрожащую руку, указывая костлявым пальцем на Тзинча. Знак спирали на стене, стертый грязью, вспыхнул на мгновение кроваво-красным – цветом сапфира в момент удара. — За это... Ты увидишь... Истину... — прошипела она.       Тело Малал начало рассыпаться. Не в прах. В пепел, темный и мелкий, как сажа. Кожа трескалась, обнажая не кости, а пустоту, заполненную мерцающей статикой. Ее фигура теряла очертания, становясь силуэтом, тенью самой себя. Куртка рухнула на пол. Костыль со звоном упал. Последним исчезло лицо – высохшая маска, на которой застыла гримаса не то боли, не то торжества. И только глаза, эти два уголька, горели до последнего мгновения, впиваясь в Тзинча. Потом и они погасли.       На месте Малал осталась лишь кучка темного пепла и ощущение... Пустоты. Абсолютной. Высасывающей звук, свет, мысль. Анти-порядок достиг апогея – и схлопнулся.       Тишина снова воцарилась. Но теперь она была иной. Не зловещей паузой, а... вакуумом после взрыва. Золотой Разлом.       И тут стена напротив – та самая, где когда-то висело злополучное объявление, где Нургл клеил свои обои, – разорвалась.       Не обрушилась. Не треснула. Она раздвинулась, как занавес. И не в черноту Варпа, не в плесневую мглу. Разрыв залило ослепительное, холодное золото. Чистое, стерильное, невыносимо яркое. Свет, в котором меркли даже кровавые вспышки проводки. Из него вышел... Он. Анафем.       Его невозможно было разглядеть детально. Он был воплощением запрета, границы, абсолютного порядка. Силуэт в сияющих, словно отполированных до зеркального блеска доспехах цвета старого золота и слоновой кости. Ни лица, ни эмоций – только ощущение неумолимого закона, давящего на сознание. В одной руке он держал скипетр, увенчанный замкнутым кольцом – символ изоляции. В другой – свиток, испещренный пылающими рунами. Воздух вокруг него вибрировал от подавленной мощи, пахнул озоном и... Безжизненностью. Как в огромном, стерильном архиве.       Его безликий шлем (или было это лицо?) медленно повернулся, окидывая квартиру взглядом-сканером. Он видел грязь, разруху, плесень, богов Хаоса, замерших в немой сцене ужаса и оцепенения. Его внимание скользнуло по пеплу Малал – и на миг золотой свет померк, будто в отвращении. Потом остановилось на Тзинче, Кхорне, Слаанеш, Нургле.       Голос Анафема раздался не из-под шлема. Он прозвучал внутри каждого, как приговор, выбитый на скрижалях реальности: «НАРУШЕНИЕ ПРОТОКОЛА ПЕРВЫЙ: ВНЕДРЕНИЕ ВНЕСИСТЕМНЫХ СУЩНОСТЕЙ В ДОМЕН ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. ПРОТОКОЛ "АНАТЕМА" АКТИВИРОВАН.»       Свиток в его руке вспыхнул. Руны запылали ослепительно. «КВАРТИРА ШЕСТЬ. СЕКТОР ВАРП-СТРИТ СОРОК-КА. ОБЪЯВЛЯЕТСЯ КАРАНТИННОЙ ЗОНОЙ ОМЕГА. ВСЕ НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЕ СУЩНОСТИ...» – его "взгляд" упал на четырёх богов, – «...ПОДЛЕЖАТ НЕМЕДЛЕННОЙ ИЗОЛЯЦИИ И ДЕЗИНТЕГРАЦИИ. ПОДЧИНИТЕСЬ.»       Золотой свет из разлома хлынул в комнату, как физическая волна. Он выжигал плесень Нургла, оставляя на стенах стерильные белые пятна. Он заставлял шипеть и дымиться следы слизи «Воительницы». Он был антитезой всему, что представляли собой боги Хаоса.       Кхорн взревел первым. Не от страха. От ярости. Чистой, неразбавленной. Арматура, наконец вырванная из-под балки, сверкнула в золотом свете. — ДЕЗИН... ЧТО?! – его рык потряс руины. — ПОПРОБУЙ, БЛЕСТЯЩАЯ ЖЕСТЯНКА!       Слаанеш засмеялась, но смех был истеричным, сдавленным. Золотой свет заставлял ее ядовито-розовый халат выглядеть дешевой тряпкой. Она инстинктивно отшатнулась, но в глазах вспыхнул вызов – ее экстаз всегда был окрашен страхом уничтожения. — Как неэлегантно... – прошипела она, собирая растерянное достоинство. – Уничтожать без... Стиля? Без музыки? Не позволю!       Нургл, вылезший из-под обломков, уставился на стерильные пятна на своих любимых колониях плесени. Его лицо исказилось не гневом, а обидой глубокой, почти детской. — Мои споры... Мои детища! – он чихнул, выпустив тучу спор прямо на волну золотого света. Споры исчезли без следа. – Ты... убийца жизни! Мерзкий стерилизатор!       Тзинч молчал. Сапфир под повязкой был ледяным комом. Он смотрел на Анафема. На воплощение порядка, который был хуже Малал. Хуже любой анархии. Этот порядок не просто отрицал хаос. Он стирал его. Делал так, будто его никогда не было. Как Малал хотела стереть смысл, так Анафем хотел стереть само их существование. В его холодном расчете не было места даже их разрушению как акту. Только... дезинтеграция. Стирание.       Он посмотрел на Кхорна, готового броситься в самоубийственную атаку. На Слаанеш, ищущую хоть какую-то эстетику в агонии. На Нургла, оплакивающего свою плесень.       Они проиграли Малал. Они не понимали Анафема. Их хаос был хрупок, убог, обречен. Но это был их хаос.       Тзинч поднял руку. Не к сапфиру. К разорванной стене, откуда лился золотой свет. Его голос, тихий после криков Кхорна и смеха Слаанеш, прозвучал с ледяной ясностью: — Бежать. Сейчас.       Он не ждал согласия. Он развернулся и бросился в противоположную сторону – к черному ходу, к лестнице, ведущей вниз, в грязные, темные, живые недра города. В его хаос. В их единственный шанс.       Кхорн рыкнул, но инстинкт выживания пересилил ярость. Он рванул за Тзинчем, увлекая за собой рычащего Грызя. Слаанеш, фыркнув, метнулась следом, подхватывая Декаданса. Нургл, одарив Анафема последним обиженным взглядом, поплелся за ними, сжимая пустую банку из-под майонеза.       Золотой свет Анафема настигал их, выжигая следы на полу. Его безэмоциональный голос звучал в их сознании, как набат: «ПОПЫТКА УКЛОНЕНИЯ ОТ ПРОТОКОЛА ЗАФИКСИРОВАНА. КВАРТИРА ШЕСТЬ – НА ЛИКВИДАЦИИ. ЦЕЛИ – НА ПЕРЕХВАТ. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ "ОХОТА".»       Они вывалились на темную, вонючую лестничную клетку. Дверь в квартиру №6 захлопнулась за ними. Последнее, что они увидели в щели – это золотой свет, заполняющий все пространство, и безликий силуэт Анафема, поднимающий скипетр. Потом дверь с треском заперлась изнутри, и ее металл на глазах покрылся гладким, стерильным слоем белого минерала, похожего на кварц.       Наверху, на карнизе, где сидела ворона, осталась лишь горстка черных перьев. Их подхватил холодный ветер с Варп-стрит. Внизу, из-за двери Марьи Игнатьевны, доносилось тихое, безумное бормотание и стук – уже не по батарее, а по собственному лбу. Ритм похоронного марша.       Тзинч оперся о грязную стену, тяжело дыша. Боль в ноге пылала. Сапфир молчал. Кхорн сжимал арматуру, сверля взглядом запечатанную дверь. Слаанеш отряхивала грязь с халата, брезгливо морщась. Нургл с тоской смотрел на запечатанную дверь – там остался его блокнот с открытиями. И тут что-то холодное и шершавое лизнуло Тзинча за щиколотку.       Он вздрогнул, инстинктивно отпрянув – и увидел Парадокса. Хамелеон был покрыт пылью и розовой жижей, но цел. Его глаза, обычно тусклые, теперь горели ярким, почти неоновым зеленым цветом. Он преданно смотрел на Тзинча и снова лизнул его рваный ботинок.       Тзинч хмыкнул, снимая питомца с ноги. Сапфир под повязкой дрогнул ледяной искоркой – не ярости, а... чего-то другого. — Что-то долго ты дремал, чешуйчатый слизняк, — его голос был хриплым, но в нем появилась знакомая едкая нотка. — Я уж подумал, ты и правда сдох, пока мы тут с богами да антибогами воевали. Так что там по курсам доллара, а? Прогноз есть?       Парадокс медленно заполз ему на ладонь. Его кожа стала не просто зеленой, а ядовито-салатовой, с яркими желтыми полосами. Он замер, уставившись своим неоновым взглядом куда-то в пространство за Тзинчем, в сторону запечатанной двери и города за окном лестничной клетки. Потом он открыл рот – не для еды, а как бы для крика, но звука не было. Только мелкая дрожь прошла по его телу, и цвет сменился на глубокий, предостерегающий фиолетовый, почти черный. — Все плохо? — уточнил Тзинч, поднося хамелеона к лицу. — Или очень плохо? — МОЯ НЕТОРОПЛИВОСТЬ! — вдруг взревел Нургл, с ужасом хватая себя за пухлые бока. Его глаза, до этого тусклые от потери блокнота, расширились в панике. — ГДЕ ОНА?! Я... Я ЗАБЫЛ БАНКУ!       Он метнулся было обратно к запечатанной, покрытой белым кварцем двери квартиры №6, но Кхорн грубо схватил его за халат. — Там - смерть! – рыкнул Кхорн, тряхнув Нургла. – Твоя улитка... или уже кисель, или сожрала ту блестящую жесть! Не лезь!       Нургл беспомощно уставился на дверь. Его лицо сморщилось. — Но... но она же... перспективный штамм! — он чихнул, выпустив тучу спор, которые тут же рассеялись в грязном воздухе лестничной клетки. — Я... я не записал финальные наблюдения... Ее слизь... ее потенциал...       В этот момент Парадокс на ладони Тзинча свернулся клубком, его цвет стал тускло-серым, как пепел, с мутными зелеными разводами – отчаянно грустный и окончательный. Ответ был ясен: Неторопливость потеряна навсегда, погребена в стерильной тюрьме Анафема вместе с блокнотом, плесенью и остатками «Воительницы».       Нургл всхлипнул – звук, похожий на лопнувший пузырь в болоте. — Моя красавица... — прошептал он, вытирая нос рукавом, оставляя слизкую полосу. — Она сожрет их обои... всю квартиру... изнутри... Я верил...       Тзинч сунул хамелеона в карман потертой куртки. — Понял. Принял. Добро пожаловать обратно в ад, Парадокс. — он бросил взгляд на убитого горем Нургла, потом на запечатанную дверь. — Что до твоей улитки, Нургл... считай, она ушла на пенсию. С золотым парашютом из гипсокартона. — его голос был сух. — А нам пора двигаться. Этот серый слизняк только что подтвердил – каникулы кончились. Надолго. И без выходных.       Город шумел вокруг них. Гул машин, крики, музыка из далекого клуба "Экстаз". Хаос. Живой, грязный, безумный. Их хаос. Пока.       Но где-то в его глубине, в стерильных кабинетах власти и/или в золотых разломах реальности, Анафем начинал охоту. А из черных перьев на ветру, казалось, все еще звучал эхом тот самый металлический смех. Игра только начиналась.

***

Конец Главы V. Конец Первой Книги.