Часть 1
12 июня 2025 г., 23:54
Соседнему селу, благодаря которому я начала копать легенды нашей области.
Моему селу тоже — за барский дом и поля.
Музей лука существует, приезжайте в гости.
— Ты не шутишь? Они погрузились в ПАЗик в шесть утра на сонном вокзале и болтались на дороге несколько часов: рядом с ещё строящейся развилкой транспорт погнал прямо по обочине, невзирая на все правила. Женька вцепилась в оборудование с таким флегматичным выражением лица, словно совсем не боялась разбить камеру или переломить штатив. Остальные держались за спинки и сиденья и с любопытством поглядывали в грязноватые окна: мимо проносились залитые розовым золотом домики, объявления о продаже, редкие коровы с колышками и магазинчики. Иногда вдалеке поблёскивала лента реки, выныривая из-за массивов деревенских улиц и изгибов холмов. Лента в свете утреннего солнца казалась серебристой. — Не-а! — с нажимом произнёс каждый слог Тоха и кивнул в сторону утопающей в тумане площади. Они выпали из грохочущего автобуса в центре села вместе с парочкой спешащих по больницам и дачам сонных взрослых. Сутулящийся загорелый дядечка с усами проводил их взглядом, прищурившись. Высокая девица со множеством тоненьких рыжих косичек, перехваченных радужной лентой, в длинной, ярко-голубой юбке слоями; девчушка поменьше, едва достающая первой до плеча — бледная, с копной чёрных волос, вся в чёрном. Два парня, замыкавшие шествие: одного роста, но один какой-то квадратный, а второй, в сине-белой кепке — чересчур бесформенный, и не понятно, виновата в этом одежда или его осанка тоже. Дядечка покачал головой и отвернулся: небось, приехали к бабушке впервые в жизни, будут теперь каждый камень фоткать. Вся команда выбежала на покрытую старым асфальтом площадь и замерла. Тоня подняла голову. С большого щита напротив администрации на неё смотрело одноглазое солнце. — Воа, фоткай его, фоткай! Наводи! Тоня замахала руками — так сильно, что косы её затрепыхались, застукали пластиковыми заколками о рюкзак. — Взрыв мозга! — Тоня раскрыла кулачки по обе стороны от головы. Стоящая рядом Женька сделала вид, что стирает с лица несуществующие осколки Тониного черепа. А потом невозмутимо включила камеру и принялась снимать. Пока Тоня тараторила о гербе села, изображавшего довольно криповатое с определённого ракурса солнце с человеческим глазом, Саша скрестил руки на груди и вздохнул. — Удачное ты местечко выбрал, — прошептал он, наклонившись к замершему в тени здания Тохе. Тот улыбнулся из-под кепки, обнажив кривоватые зубы — один клык чуть выступал над нижней губой — и ответил: — А то ж. Ну что, уловил уже особые вибрации? Сашка вздохнул сильнее. — Ну сколько можно… если я переехал сюда из крошечной деревушки далеко на севере, это вовсе не значит… — Ааааа! Ребята, гляньте на второй! На второй гляньте! На герб области! Там два лука! Типа боевой и обычный! И лента! Белая лента на серебряном фоне, очевидно, изображала реку. Из окон автобуса в лучах утреннего солнца она так и выглядела. Может, и солнце в этом селе за тобой наблюдает, кто же знает? — А почему лук? — Женька подошла к мальчишкам и выключила камеру. — Гайз, тут есть ЦЕЛЫЙ МУЗЕЙ ЛУКА! ОБЯЗАТЕЛЬНО ЗАГЛЯНЕМ! — заверещала Тоня, бросившись на друзей и повиснув на плечах парней, зажав Женьку между собой и Сашкой. — А, вот почему, — буркнула Женька. В музей они не попали: в семь утра двери его были закрыты, а им нужно было успеть добраться до места и отснять хоть что-нибудь, пока свет хороший, или дождь не пошёл, или ещё какая неприятность не произошла. Когда они ездили в тот барский дом, молнии и гром налетели с такой скоростью, словно только их и ждали. Пришлось полдня просидеть под полуобвалившейся крышей рядом с колоннами, пока дождь не укатил по ту сторону реки, к хвойному лесу и далёкой ТЭЦ. Они ещё и оделись тогда не по погоде: по спинам стройным маршем прохаживались мурашки. Поначалу Тоха всегда так делал: ни тебе тщательной подготовки, ни отмеренного времени, ни разведки, ни прикидок. Просто «У меня для вас сюрприз!», долгая трясучая дорога и очередная утечка газа и галлюцинации, или поселившиеся недалеко орущие как люди лисы, или даже — в один особо памятный случай — козодой. Никаких призраков, никаких водяных и русалок (хотя в том заброшенном колхозе они нашли покрывшуюся водорослями статую какого-то речного бога), никаких кладов в тайных туннелях под городом, никаких секретных захоронений на месте строительства новостроек (насколько они могли судить). «Хтоня и Ко» не запечатлели на камеру ещё ни одного «явления», но канал потихоньку рос, они рекламировали местную мебельную фабрику и магазин футболок, и даже продавали мерч. Может, дело было в том, что люди любили слушать про всякую мистику, особенно местечковую, про которую не писали книжки и огромные статьи на Википедии с сомнительными источниками. А, может, Тоня просто притягивала людей. — И ты точно сможешь довести нас до этого «ведьмина дерева»*? Прям стопроц? — спросила Тоня, запихав в рюкзак банку лимонада. Они забежали в один из местных ларьков: скучающая продавщица глянула на них с любопытством и толикой пренебрежения, мол, понаехали в такую рань. Тоня лучезарно ей улыбнулась, и продавщица немного оттаяла. Перед Тониной улыбкой вообще редко кто мог устоять: потому иногда их и возили по области на машине. Но сегодня брат Тоньки уехал по важному делу, а его лучший друг всё ещё как сквозь землю провалился, и потому они тряслись на ПАЗике. Тоже своего рода приключение. — Девяносто семь, — отозвался Тоха, когда они вышли из ларька и остановились на обочине: асфальтовая дорога поворачивала направо после железной. Сигнал на переезде зазвенел, шлагбаум опустился. Тонька махнула — мол, снимай антураж. Но Женька уже была готова. Мимо них промчалась утренняя электричка из трёх вагонов. — Эпично, — подытожил Тоха. — Веди давай, мистер девяносто семь процентов. Тоха отсалютовал ей и поплёлся вперёд, туда, где дорога превращалась в две пыльные колеи, ведущие в поля. Село здесь как будто бы обрывалось: вот вам ряды домиков впритирку, самых разных, закрытых заборами, двухэтажных, остовов только строящихся. А после — бум, бездна пустоты. Полоска разнотравья, виляющая по нему дорога и, наконец, убранные подсолнухи. В американских фильмах была кукуруза, а тут — подсолнухи. Не такие страшные, пожалуй. Хотя, может просто потому, что о них не писал Стивен Кинг. Вот увидел бы эти сложенные пирамидками, наваленные друг на друга иссохшие солнечные цветы — и тут же написал что-нибудь про масляного вендиго. Или о том, что вид этого послеурожайного поля напоминал ему о войне. Или о духе корпоративной жадности, потому что именно он витал тут, над полями вокруг деревень, которые в последние годы осваивали с редким остервенением. — Что-то я пока никаких деревьев не вижу, — Сашка прищурился, запихал руки в карманы и пнул камешек. — Если за высохшими подсолнухами не видно, то не такое уж оно и большое, — Женька сняла панораму чистого неба и понурых подсолнухов и повернулась к Тохе. — Мы ведь не зря идём? — Обижаешь! — Тоха нахмурил густые брови, от чего его лицо стало старше и злее. — Я подготовился! Дереву уже лет триста! Значит, скоро покажется — как такое удержать! Он развёл руками: один из рукавов растянутого худи закрыл ладонь и грустно свесился к земле. — Ты мог перепутать сёла, — Сашка повернулся спиной к солнцу и пошёл задом наперёд, не глядя. — Снова. В утренней прохладе смотреть на него было неприятно: Сашка был вечно горячим парнем, закалённым севером или суровым детством. Или и тем, и тем. Свою кофту он повязал на поясе и теперь шёл в одной белой майке с каким-то мультяшным кораблём. — Слышь, это было один раз, ну! Пацаны продолжили препираться. Тоня улыбнулась, привыкшая к такому выражению товарищества, и скрестила руки за головой, подставив лицо солнцу. Она тоже читала про ведьмино дерево. Его сложно будет не узнать: огромная раскидистая ива… и куклы. Кто-то говорил, что простые берегини. Кто-то — что куда более зловещие. У дерева находили куриные перья, а иногда и что похлеще. Странно, что близ такого решили возделывать поля. Местные разве не возмущались? Дорога всё не кончалась. Дерево не показалось: ни из-за изгибов попавшегося по дороге оврага, ни из-за редеющих подсолнухов. Женька сняла пацанов, которые о чём-то спорили: они ушли вперёд и размахивали руками. Сумка со штативом и некоторыми вещами колыхалась за широкими плечами Сашки. Услышать, о чём они препираются, не представлялось возможным. В конце концов они упёрлись в высокий холм — недостаточно высокий для того, чтобы скрыть от них продолжавшее подбираться к зениту солнце. — Ну что, всё ещё девяносто семь процентов? — спросила Тоня и нагнулась, достав до носков руками — только взметнулись голубые юбки. — Девяносто два, — Тоха прищурился и скрестил руки на груди. — Всё, что лучше пятидесяти, меня устраивает, — объявила Женька и опустилась на кинутую перед ней Сашкой кофту. Камеру она положила рядом. — Ладно, привал, — Сашка бухнулся следом, совсем не беспокоясь о том, что на синих джинсах останутся зелёные пятна. Они поели. Насекомые потихоньку стихали: где-то в высокой траве слева стрекотали кузнечики, но стоило солнцу подняться достаточно высоко, и они затихли. Вдалеке замычала корова. Разговор как-то сам собой снова перешёл на название канала. — Мы могли бы назвать наше шоу «АнтонАнтон»…** — …но нам не нужны такие ассоциации. — А зря, — улыбнулся Тоха. — Можно было бы устроить с ним коллаборацию! Доехать до Урала, кто у них там водится… — Серебряное копытце. Тоня повернулась к Сашке и фыркнула. Тот беспомощно развёл руками. — Варенька, — вклинилась в разговор Женька, закрутив крышечку у бутылки минералки. — Варенька из Барнаула! — возразил Тоха, а когда все посмотрели на него, добавил. — Кажется. — Что за Варенька? — Сашка встал и стряхнул с джинсов травинки, а потом аккуратно убрал с кармана гусеницу. — Есть у них такой зеркальный дух. Типа наших дам в особняке в центре… наверное, — Тоня стащила ленту с волос, и косички её радостно разметались по спине. — Лет пятнадцать-двадцать назад сидела за стеклом на окне и заговаривала с людьми. Жутко же. — Вот бы с нами какой-нибудь призрак заговорил… — протянула Женька и постучала пальцем по подбородку. Тоха фыркнул. — Я всё ещё удивляюсь. Вот сколько мы уже лазаем по всем этим аномальным зонам? — Двадцать восемь выпусков! — улыбнулась Тоня. — Этот двадцать девятый будет! Обожаю это число! — Вооооот, — Тоха присвистнул. — А пока самое удивительное, что с нами случалось — это то, что нас с Тонькой одинаково зовут. — Никто вас одинаково не зовёт, — заметил Сашка. — К Тоне редко обращаются «эй, ты»! Тоха повернул кепку козырьком назад и чуть выпрямился. Более угрожающе он при этом выглядеть не стал — всё такой же немного рыхлый и как будто растущий вниз. — Нет, ну был ещё Безя, — Тоня улыбнулась и встала между мальчишками, как будто они в самом деле собирались драться. — Какой Безя? — Тоха, казалось, тут же забыл о том, что пытается выглядеть угрожающе, и смешно выкатил глаза — поразительно длинные ресницы его стали ещё более поразительными. — Ну, тот мужик, помните? Который нас у Крестов подловил? Уфолог? — Василий Анатольич? — нахмурился Тоха. — Точно, Василий Анатольевич. Только тогда он кричал в темноте «Я БЕЗЫМЯННЫЙ УЖАС!». Чуть до усрачки меня не напугал. Я не знала, пора капюшон потуже затягивать, чтоб не видеть ничего, или попытаться убежать. И камеру выронила…. Хорошо хоть не разбила, — мрачно добавила Женька. — Это ему тогда Тоня сообщила, что он Безей будет? — вспомнил Сашка. — Агамс, — отчеканила Женька и тоже поднялась, протянув кофту парню. — Анатольич не считается, — буркнул Тоха. — А что, было довольно удивительно. Я никогда ещё с уфологами не разговаривала. — И лучше бы ещё столько же не говорила, — буркнула Женя еле слышно. Сашка попытался замаскировать смешок под кашель. — Робят, вы чой-то тут? — раздалось откуда-то сверху, и все четверо тут же подняли взгляды. На холме чуть повыше — и как только не заметили? — стояла старушка. — Мы ведьмино дерево ищем! Не подскажете, в какую это сторону? Старушка перекрестилась. — Ну вот, это достаточно удивительно? — спросила Тоня. — Да если бы всякий раз, как нас отговаривали, предупреждая о проклятиях и злобных духах, мы бы в сам деле разворачивались, то и выпусков б не было. — Домой лучше идите, домой! В самый полдень ещё, ну надо же…***
Любовь Андреевна подняла взгляд. Висевшее в синем августовском небе солнце раскидывало лучи так, словно их у него было несметное множество. Ещё чуть-чуть — и доберётся до той точки, в которую никто в эти проклятые поля не спускался. Кроме глупцов, которые посадили тут подсолнухи. Подсолнухи, подумать только! Будто знали. Ребята вывалились с остановки рано утром. Явление не то, чтобы небывалое, но Любовь Андреевна всё равно раздвинула занавески в кухне пошире и присела пить чай так, чтобы обзор был получше. В этих краях развлечений было немного. Лет пять назад приехали серьёзные люди на серьёзных машинах, выкупили старый сельский клуб и обнесли его антивандальной решёткой. Вандалы посмеялись и продолжали тырить из клубной библиотеки книжки: особой популярностью пользовались почему-то сказки северных народов мира. Поползли слухи, что вскоре на месте клуба раскинется новенький колбасный заводик. Серьёзные люди закупили у местных пару сотен гусей и укатили на своих серьёзных машинах обратно в сторону города. С тех пор их никто не видел. А у гусей по ту сторону решётки чуть ли не цивилизация зародилась: один из вандалов божился, будто видел, как наседка перелистывает крыльями одну из отсыревших библиотечных книг. Впрочем, веры этому вандалу было мало: он порой таким синим был, что сливался с осенним небом. Бывало, тогда Любовь Андреевна надевала лучшее платье, с большими красными цветами, и протискивалась в очередь на отправку бандероли. Честно говоря, отправлять ей было нечего, но с тем же предлогом в очереди сидело большинство народу. А что делать, когда в гости друг к другу ходить не всегда жадность позволяла, а ни клуба, ни магазина поблизости не было. В ларьке, где продавали хлеб и всякую мелочёвку, присесть было решительно негде. Да и завалинка там была бетонная, надолго не прислонишься. В прошлом месяце вернулся из армии седьмой сын Андрияновны: встречали половиной села во главе с краснеющей невестой. Ничего, что невеста чужая, главное, выдать бы поскорее. Седьмые сыновья, они те ещё вольнодумцы. Таких после долгих вынужденных поездок поскорее бы к дому привязать, иначе всё, обрастёт амбициями и упорхнёт в какие-нибудь далёкие края и будет носить серьёзный костюм, да растратит весь накопленный потенциал. Седьмой сын седьмого сына — не абы что, а настоящая силища, если среди родных берёзок развивать. Зрение у Любови Андреевны было уже не таким острым, как в молодости, когда она с трёхсот шагов в глаз любой белки попадала, даже той, что по ясеням скакала вниз-вверх. Потому она прищурилась и попыталась определить, чьи такие в поля в неподходящий час заявились. Самый заметный — широкоплечий парень в белой майке не по погоде и с ухоженными волосами — явно нервничал. То ногой притопнет. То на поворот дороги нервно взглянет. Девица по правую его руку явно успокаивала: вся какая-то сухонькая и тёмная, как выгоревшая лучинка. Другой пацан, по левую руку, бесформенный, закутанный в огромный кусок ткани — у Любови Андреевны такое в чемодане с приданным лежало, на солнце когда-то выгоревшие — не нервничал вообще, хотя вид подавал другой. И яркое пятно, девчонка в юбке словно из сладкой ваты. Любопытная компания. И что только забыли здесь, в Бессоновке? По статистике, в эту сторону чаще всего по скорбным делам ездили. Или на рыбалку. У этих ни удочек, ни прочих снастей. Что-то вытянутое в чёрном мешке, но явно не оно. А теперь про ведьмино древо спрашивают… значит, любопытные. Не к добру они сюда заявились. Совсем как те, поле засеявшие. Срубили дерево вместе с куклами, вместе с перьями и заветами. И что же? Подростков, которые на пеньках срамные слова оставили, так и не нашли. И урожай скудный — так скудный, что в этот год последний раз ездили. — Срубили ваше дерево, робяты! Срубили давно, нетути его! Шепчущие между собой подростки вдруг замерли. Видимо, новости им не понравились. — Как так? — прокричала самая высокая, с кучей… косички это у неё что ли? Как ниточки макраме плетёные, надо же. — Ну поле вона засеяли и срубили! — Любовь Андреевна махнула на запад. — Домой поезжайте! Вы ещё и без головных уборов… Она осознала свою ошибку только тогда, когда высокая девица повернулась и помчалась в ту сторону, куда указывала Любовь. Конечно, они её не послушали. Любовь Андреевна снова перекрестилась, подняла взгляд и попросила у солнца их простить. Солнце ей, конечно, не ответило.***
Остатки ведьмина дерева не были чем-то грандиозным. Несколько пеньков — один чуть повыше, с вырезанными на коре матными словами. Должно быть, когда-то дерево пытались вырвать с корнем, но сдались: пеньки косило в сторону, и с одного края над землёй выступали корни. На остатках ветвей висела куколка. Не такая, какую они надеялись увидеть, — тряпичная, без лица, с длинной косой и в сарафане — а обычный пластиковый пупс. Лысый и с выбитым глазом. — Жуть, — отчеканила Женька и включила камеру. Насекомые стихли. По сухостою подсолнухов прокатился ветер. Тоня подняла из-под корней дерева рыжие куриные перья. Вот дела. — Слушайте, ну насмотрелись уже, нет? — подал вдруг голос Тоха. Сашка, который разбирался в штативе, удивлённо обернулся. — Ты чего, Тох? А как же доказать, что местные зря боятся? Никаких призраков, никаких проклятий? Чтоб ты меня ещё под сотню выпусков донимал показать особое шаманское вуду? Саша затряс ладонями — та-дам! Тоня даже не поправила его, сказав, что вуду — совсем из другой оперы. Она копалась в земле у корней так, словно искала сокровище. — Так, собираемся, быс… — Тоха сделал шаг вперёд, протянул руку… А потом наступила тишина. Не такая, какая сопровождала их по дороге, полнящаяся звуками природы. А полнейшая, от которой закладывало уши. Они переглянулись. Тоня подняла голову. Солнце моргнуло. Всего на мгновение, но поле провалилось во мглу такую первобытную, что из неё вот-вот должно было раздаться жуткое рычание. Они бы его всё равно не услышали. В ушах звенело. Женька снимала — она знала, зачем её нанимали, и камеру не бросила. Сашка повернулся к Тоне и Тохе, которых в самом деле стоило бы называть «Антоном Антоном» хотя бы в шутку. Свет включили, и Сашка ослеп. Он видел фигуру Тони — та вытягивала руку вверх. Видел очертания Женьки с камерой. Двоящиеся ветви дерева. И расплывчатое тёмное пятно на месте Тохи. Сашка вскочил. Пятно раздвоилось. Он зажмурился и помотал головой. Тоня взяла его за руку — пальцы её были холодными и потными. Он открыл глаза. И увидел то, что потом будет наверняка видеть во сне. Волчица была огромной. Не как волчица из «Принцессы Мононоке», но куда больше обычного — они все были в зоопарке, они видели замученных жарой волков, которые скалили зубы и зевали, зевали, зевали. Только из тёмной шкуры её прорастала пшеница. Неубранная, несмотря на сезон. А в глазницах её росли цветы. Жухлые подсолнухи, как те, которые валялись повсюду на поле.***
В таких историях всегда кто-нибудь в кого-нибудь влюблялся. Обычно девушка в столетнего вампира, или парень во всемогущую ведьму. Тоха почти ненавидел себя за то, что не смог вписаться в обычную историю. И влюбился сам. Он даже не думал, что способен на это. Хотя, может, это были не бабочки в животе. Может, это был сигнал о том, что пора перестать есть фастфуд. А, может, на месте его желудка была чёрная дыра, которую ничем не заполнить. Но он влюбился в человечество. И не мог перестать общаться с людьми. За двадцать лет своего не особо земного пути Тоха узнал множество разных вещей. О том, что не стоит судить людей — или новую перспективную индустрию — слишком быстро. О том, что стоит чуть внимательнее относиться к собственным зубам — он был (вроде бы) бессмертным, а его клыки — не то чтобы. И о том, что ему придётся свыкнуться с тем, что он не перестанет слышать знакомое и не понимать, почему именно оно ему так знакомо. Он назвался «Антоном» вовсе не потому, что это было смешно: Антонина и Антон в одном отдельно взятом маленьком шоу. «Антон» было чем-то знакомым. Имя друга. Брата. Его самого. Огромная тайна — как его когда-то звали. Звали ли хоть как-то — или он никогда не был человеком, а сразу стал тьмой с алыми глазами? Тьмой в форме волка с глазами-маками, над шерстью которого колосилась рожь. Когда он попытался узнать о самом себе, многого нарыть не удалось: хлебные волки появлялись при сборе урожая и сторожили снопы. Хлебным волкам оставляли подношения. На гравюрах на них росли разные травы, а глаза были самыми обычными, но Антон умел смотреться в зеркало. Повернёшь голову так — карие с алым глаза, повернёшь эдак — чёрно-красные маки. Цветы плодородия, цветы сна, цветы смерти. Однако самым большим открытием Тохи было то, что любить людей оказалось легко. Иногда они походили на волков и скалили зубы или бежали изо всех сил: глаза их сверкали золотом из-за отражавшегося в них солнца, не волчьи глаза, но такие знакомые. Иногда они совсем не походили на волков, но были куда более жестокими. А иногда — милосердными. А ещё они почти ничего не знали ни о хлебных волках, ни о призраках, ни о чёрной плесени. Легенды их вплетались историю, становились отражениями того, что происходило на самом деле. Люди не верили, но часто били в цель. И за двадцать восемь выпусков Тоха находил и лис, и козодоев, и чёрную плесень, но ещё… старого бога на реке, дом которого почти рассыпался от времени (теперь он жил у Тохи в аквариуме), парочку призраков из музыкальной академии и одного очень испуганного лесовика в катакомбах. Тоня, Женя и Саша были чудесными ребятами, которые помогали ему, сами того не ведая. Помогали ему и многим другим. Он знал, что однажды этот день придёт. Пока они его не заметили: Сашка щурился и вряд ли увидел, что произошло. Девчонки стояли к нему спиной. Они смотрели на хлебную волчицу, которая замерла у ведьминого дерева. Огромную, взъерошенную и злобную. Она смотрела на них вместе с зависшим над полем полуденным солнцем, которое соскребло со всех тайные личины и оставило Тоху сгустком в форме волка. Маленьким, чересчур расслабленным и испуганным. Он пытался увести их, когда почуял неладное. Слишком поздно. — Обо мне забыли, — прорычала волчица, и в свете беспощадного солнца глаза её расцвели выклеванными подсолнушками. Повернёшь голову — тёмно-золотые, полные страха глаза. Чуть опустишь подбородок — снова цветы, с высохшими, съёжившимися листьями. — Меня бросили здесь одну, и никто за мной не вернулся. И я сохла, и сохла, и сохла, пока не проросла сквозь меня трава, не обвили кости стебли, пока не вытянулись клыки, и уши, пока не расцвели мои глаза… и не увидели, как всё есть на самом деле. Тохе бы броситься на неё, увести её подальше от замерших у самого края ребят, но вой её заставлял пробиваться пшеницу и сквозь его шерсть, заставлял прижимать уши и тихонько плакать. Слёзы по алым маковым лепесткам, из красных волчьих глаз. С ним случилось то же… то же? Просто так давно, что он уже и не помнил. Так давно, что боялся вспоминать. — Я была одна, а потом выросла ива. Выросла, выросла ива. Спилили её, спилили… Вой волчицы превратился в рёв. — Зачем, зачем пришли, не трогайте, не трогайте подруженьку мою… Отдайте, ОТДАЙТЕ!! Она клацнула зубами и прыгнула. Тоха прыгнул ей наперерез — ничего больше придумать не смог. Она посмотрела на него удивлённо: глаза-подсолнухи съёжились. В голове у Тохи пронеслось совсем неуместное «Объясни свою маленькость», но он махнул хвостом, упёрся лапами в землю и зарычал сам. Она должна была услышать его. Понять. Его тоже когда-то оставили. А эти дети ничего не хотели ей сделать. Они уйдут. — Они уйдут, ОНИ УЙДУТ, МЫ УЙДЁМ! — ОТДАЙТЕ! — взвыла волчица и чуть не оттяпал Тохе ухо. Он краем глаза — мака — посмотрел на Тоню. Та что-то сжимала в руке. Конечно. Конечно. Он медленно подошёл к ней, чуть опустив голову, чтобы поняли — вреда Тоха им не причинит. Он не знал, понимали ли их с волчицей разговор. Но если понимали… Тоха махнул головой в сторону кулака Тони, которая, казалось, перестала дышать. Тоня разжала пальцы. На ладони её лежал кусочек старой ярмакпилькс.******
Соланя заблудилась. Тропинка петляла меж поваленных деревьев, и всё сильнее пахло болотом, но вернуться назад не было никакой возможности. Все повороты походили друг на друга, а дорожка замыкалась в кольца, словно пьяный змей из старых легенд. Солане читала одну такую совсем недавно: там рыцарь, чтобы сразиться с отравлявшим воду чудовищем, сковал доспехи с шипами, и змей сам разрезал себя на кусочки. Жаль, у неё не было никакой брони и шипов: только бряцающие ярмакпилькс, которые вложила ей в руку сестра. Но как пригодится она ей здесь, в лесу? Не то чтобы она впервые оказывалась в подобной ситуации. Люди забывают без особых усилий. Соланя всегда витала в облаках. Она забывала самые разные вещи: от чередования цветов на ткацком станке до собственного любимого цвета. Иногда забывала, что теперь она живёт у тётушек. А сейчас забыла, как отыскать дорогу обратно. Не к дому, потому что дом тётушек совсем не ощущался как нечто родное. Она в ней была гостем. Как и здесь, под тенью незнакомых деревьев. Как и в этом мире — по крайней мере иногда, по ощущениям. Соланя любила иногда притворяться, будто не знает, что за этим лесом раскинулось поле, а за холмами течёт река. В иные дни сделать вид, что за знакомой линий пейзажа скрывается нечто неизведанное, было легче. Порой — совершенно невозможно. А сегодня… сегодня окружающий мир словно решил Солане подыграть и в самом деле заставил чувствовать себя если не пришелицей, то хотя бы потерянной. Тропинка продолжала петлять, и Соланя так сильно сжала в кулаке ярмакпилькс, что порезалась острыми гранями. А когда подняла глаза от раны, увидела избушку. Будь она внимательнее, сказала бы, что она выпрыгнула прямо из ниоткуда. Или выросла из земли. Выглядела она, конечно, так, словно была здесь всегда — раньше тропинки, раньше деревьев, раньше даже света, пробивающего сквозь листья и делающего её похожей на курицу с рябыми перьями. Словно избушка выросла вместе с тьмой, как опухоль или как единственно важный орган, перегоняющий сквозь темноту ветер. Что там царствовало в мире до начала времён? Дверь была тяжелой и висела на петлях неровно, словно кто-то очень нетерпеливый пытался прорваться внутрь. Или выбраться изнутри. Она сидела в углу у печки, скрытая тенями и засушенными вениками из чабреца и чего-то, чего Соланя не смогла определить по запаху: острые локти, острый подбородок, выбивающиеся из причёски паутинные пряди и сверкающие глаза. Она её сразу узнала: ко встрече с ней её готовили, считай, каждый вечер, когда рассказывали сказки. И она — она её тоже узнала. — Ещё одна куколка, надо же! Ну что, готова с силами тьмы сражаться? В голосе её не было хрипов и дребезжания, которых стоило бы ожидать: она звучала так, словно в следующую секунду вскочит с места и побежит одной рукой седлать верного ратного коня, а второй — чистить бронзовое копьё, тяжёлое, как сучок мирового древа. Это было похоже на сон, от которого просыпаешься в тени раскидистой яблони, на траве, в залитом летнем солнцем полузаброшенном саду. Но Соланя не проснулась. Даже не стала себя щипать: порез на руке пульсировал и заземлял получше любого громоотвода. Она медленно вышла на улицу, притворила за собой дверь и немного запинаясь, произнесла: — Избушка-избушка, встань ко мне передом, а к лесу задом. И домик задрожал, тряхнул соломенной крышей, выпрямил ржавеющие ноги и заскрипел, поворачиваясь и разбрасывая вокруг себя землю, сор и солнечные зайчики. Из открытых окон доносился до Солани радостный хохот, полный предвкушения. И тогда она подумала, что доспехи бы сейчас действительно не помешали. Как у несчастной царевны Нарчатки, что превратилась то ли в рыбу, то ли в пену морскую. В кого превратится Соланя? Она не знала. Но надеялась, что это будет что-то прекрасное.***
Волчица не помнила своего имени. Она помнила, что её привели сюда так давно, что это помнит одно лишь солнце. Привели и оставили до скончания времён. Она присматривала за снопами. Клацала челюстями. Не сразу вспомнила, что её бросили, а когда вспомнила — сделалась страшной. Никто не ходил больше по её полям. Никто не осмеливался приближаться к границам её тьмы. А кто приближался, о тех уже никто не расскажет. Соланю вели на заклание. Волчица чувствовала это не только носом, но и сердцем — его обвивали тугие побеги, но оно всё ещё помнило, как биться. Соланю уложили на камень и дали ей в руки куклу. Волчица прыгнула. Волчица не успела. Проросла Соланя ростками, что сжимала в руке, и стала ивой. В кронах её шумели слова, и волчица отвечала ей — в ней тоже росли побеги, она понимала язык деревьев. И безымянная волчица успокоилась, и принялась снова присматривать за снопами. Гонять плохих людей и встречать хороших. К иве несли кукол, а не детей, и волчица сворачивалась в её корнях и слушала звон монет ярмакпилькс, и шёпот листьев. Соланя любила сказки. Волчица пела ей песни. А потом Соланю срубили. Срубили и оставили волчицу одну.
***
Тоха схватил ярмакпилькс зубами с такой осторожностью, с которой ничто и никогда не делал. Волчица прыгнула на него, прижала могучими лапами к земле, и забрала у него Соланю. — Моя, моя, моя… — прорычала она, положив металл к корням. — Уходи, уходи, уходи… Тохе очень хотелось задать ей вопрос. А лучше несколько. Никогда прежде не встречал он кого-то, похожего на себя. Ему казалось, что просиди он тут, под взором полуденного солнца, ещё немного, и он всё поймёт. А если не всё, то хотя бы что-то. Вспомнит, кого звали Антоном. Вспомнит, кто его бросил. Вспомнит… Солнце моргнуло. На мгновение всё вокруг пропало — и волчица, и остатки ведьминого дерева, и сам Тоха. А потом он появился. Тоня и Женька не смотрели на него — камера и их взгляды были направлены на то место, где совсем недавно сидела огромная хлебная волчица, плакавшая по своей подруге. А вот Сашка смотрел прямо на Тоху. И в голове пронеслось на этот раз совсем уместное: «Вот блин».***
— Мы ведь… мы ведь все это видели? — спросила Женя. Похоже, только она не лишилась голоса. Сашка и Тоня, зажавшие её и камеру с обеих сторон, обречённо кивнули. — Это ободряет. Женька с трудом отцепила пальцы от ремешка на своей «Соньке» и заглянула в объектив. Она ничего не ожидала: в конце концов, за двадцать восемь выпусков на камеру не попало ничего доказательного, даже когда казалось, что что-то они откопали. И сейчас… Женя не думала, что цифровая запись может засветиться, но именно это с ней и произошло: полчаса светового пятна. А ведь казалось, что они пробегали по этим полям целую вечность, а не несколько часов жизни. Вздох Жени заставил Сашку и Тоню синхронно к ней повернуться — ну ни дать ни взять две птицы из одного гнезда. — Не записалось? Женя качнула головой. — Вот и хорошо, — заметил Сашка. И никто ему не возразил. К центру села шли быстро. Казалось смешным, что поля подсолнухов могут так напугать, но поди ж ты. Шли быстро и молча, держась за руки: Тонька сжала пальцы так, что костяшки побелели. Сашке было больно, но он не возразил. Тоха, который выпал на них из подсолнухов почти сразу же, как они поднялись, даже не шутил как обычно. Наверное, почувствовал атмосферу. В другое время Тоня бы уже тараторила без умолку, стараясь поскорее убедить Тоху в том, что они столкнулись со всамделишным сверхъестественным, уж на этот раз это не узловатые деревья, не шипящие трубы, не гало, не чёрная плесень и не дым и зеркала. Они почистили кору от мата — насколько это было возможно. Тихонько переговаривались, словно в церкви или библиотеке. Кто что видел? Подсолнухи вместо глаз, и пшеницу тоже, да? И того, поменьше, с маками. Тоня почувствовала его дыхание. Фу, конечно. А ещё они говорили, но никто их не понял. Сашка не стал сообщать, что рык волков вполне отчётливо отпечатался в его голове знакомыми словами. Тоня и Женька подумали, что они забрали у волчицы её вещь, только и всего. Или вообще перегрелись на солнышке. А что, вполне подходило под все их прошлые приключения: с уфологами с сомнительным чувством юмора, утечками газа и козодоями. Сашка не особо запомнил, как они добрались до ларька с шаурмой недалеко от дороги: плюхнулись на деревянные лавки за круглым столом и несколько минут просто сидели, собираясь с… мыслями? Храбростью? — Если бы я пила, я бы напилась, — сообщила Женька в пустоту. — Сгоняю за колой, окей? — Тоха кивнул в сторону «Пятёрочки» через дорогу. — Я с тобой, — сказала Сашка, сам того не ожидая. Перед глазами его всё ещё стояла странная картина: в мире выключили свет, а когда включили, на месте чёрного волка с глазами-маками стоял бесформенный Тоха. Дорогу переходили молча. А потом…. — Ты ведь… не скажешь им? Тоха впервые за всё то время, что мотался с командой Тони по болотам, разброшенных колхозам и старым усадьбам, выглядел маленьким. Что было довольно удивительно с учётом его… всего его. Тишина могла быть оружием. Потому её так отчаянно пытались заполнить. Чем угодно, но в основном — голосами. Своим и чужими, живыми и мёртвыми. Всё, чтобы объяснить мир. Всё, чтобы попытаться разобраться в самих себе. Всё, лишь бы не сидеть в неизвестности, потому что хуже неё нет ничего. Сашка не собирался использовать против Тохи тишину. Он пострадал от неё когда-то сам. Нет ничего хуже, чем поднять на близкого тот же меч, которым ранили тебя. — Почему маки? Тоха так резко вскинул опущенную голову, что в шее его что-то очень громко хрустнуло. Сашка сочувственно цыкнул. Тоха скривился от боли и отчётливо проговорил: — АУЧ. Повисла очень странная тишина. Она и прежде никогда не была между ними уютной — скорее, выжидающей. А теперь… — И ты решил спросить меня вот об этом сначала? Сириосли? — Про маки, да. Про сленг понятно, где нахватался. Явно не в глухой деревушке на севере. Тоха выпрямился и мотнул головой — кудри разметало в разные стороны. — Ты мне теперь до скончания веков будешь это припоминать? Он перекатился с пятки на носок и запустил в буйную шевелюру пальцы. — Какой-то ты слишком спокойный. — Ты меня как будто совсем не знаешь, — отозвался Сашка и поднял руку, вытянув ладонь параллельно земле. — Я в таком ужасе, что меня аж трясёт. — И у тебя куча вопросов. — А то! — У меня, знаешь ли, тоже. И Тоха поделился с ним тем немногим, что знал о себе самом. — Скептик ты значит, чтобы отвести подозрения? — подытожил Сашка. Тоха вздохнул. — Метод от противного? Ну да, как же, — Сашка фыркнул. — Сработало бы, если бы это так сильно не устарело. — Но ты ведь мне верил? — голос Тохи раздваивался, а то и расстраивался, и от него звенело в голове. Сашка потёр висок. К такому привыкать не хотелось, но, похоже, придётся. — Я, конечно, помолчу пока, но скоро ты им всё расскажешь. Нельзя так, — пробормотал Сашка, а потом совсем тихо добавил. — А ещё помнишь, ты про шаманов шутил? Так вот….***
Шаурма готовилась. Мальчишки исчезли по ту сторону дороги. — Ты начала этим заниматься, потому что с тобой что-то случилось? — как-то тихо и неуверенно — совсем на неё непохоже — спросила Женя. Тоня глянула на неё и улыбнулась уголком рта — по-настоящему. Кажется, только так она и умела. — Разве не со всеми нами что-то случилось? Да и случается тоже, — Тоня перевела взгляд на затянутые в разноцветные митенки руки и растопырила пальцы. — Вот, например, сегодняшняя поездка в ПАЗике… Женя выдохнула. — А если серьёзно, — улыбка Тони из озорной снова превратилась в искреннюю. — Я просто хотела узнать побольше о месте, в котором живу. Ну, знаешь, тот легендарный нулевой выпуск, где я спускаюсь в подвал собственного дома… и нахожу там старый худой бойлер, в котором иногда свистит ветер. Лучше ведь знать, что это не кровожадные призраки, а бойлер. Даже если в результате это всё-таки не бойлер. Женя хмыкнула. — А что ты? — Хмм? — С тобой не случалось бойлера? Женька выгнула тонкую бровь со следами от вынутого не так давно пирсинга и ответила: — Я просто подзаработать хотела. Тоня обхватила её рукой за плечи и захохотала. — Это тоже плюс! Реклама местных обоев для любителей пощекотать себе нервы, а? Они замерли. Солнце грело им спины: Женьке, потому что она была в чёрном, Тоне — потому что она не сняла рюкзак. — Но вообще… — Вот вы где! — раздалось позади, и Тоня резко обернулась, а Женька приподняла плечи, словно приготовилась защищаться. Мальчишки вернулись с колой. Шаурма с ней пошла просто замечательно — и после неё даже страшная хлебна волчица казалась чем-то вполне удобоваримым. — Мы поговорим об этом вообще? Ну, нормально? — протянул Сашка с полным ртом. — А то какие-то мы все шибко спокойные. Женька ударила его по плечу. — Это шок. Тоха сделал вид, что старательно жуёт шаурму. — Конечно, поговорим… — кивнула Тоня, а потом вскочила с места. — Но сначала мы отправимся В МУЗЕЙ ЛУКА! И они пошли в музей. ____________________ * На самом деле «ведьмино дерево» находилось в Колышлейском районе. Но я позволила себе немного вольностей. В конце концов, вдруг их несколько. ** Была такая рубрика у одного ютьюбера, авторка в упор не может вспомнить его ник. Можете, помните вы. *** Височные металлические украшения с бисером, монетами или раковинами, которые носили люди из народов эрзя и мокша.
