Прибой и карамель

Песок под Даней ещё хранит ночную прохладу. Серая полоска пледа сливается с горизонтом, где небо давно съело синеву. Он тычет пальцем в строчки Бродского, но глаза ловят только рифму прибоя — ровный такт, на который он сверяет свои мысли. Кроссовки — голубые, но соль выела их до бледных разводов, как акварель, залитую водой. Он не покупает новые. Зачем, если завтра снова будет приходить сюда, пока волны не сотрут и его следы. --- Кафе «Anchor». Полдень. Илья перелистывает чековую ленту, но пальцы сами рисуют на ней круги — точь-в-точь как те, что парень на берегу выводит палкой на песке. Может, это интегралы? Или аккорды? В кармане фартука — 13 чеков с оборванными суммами. Он всегда обрывает фразу «Хорошего дня», будто боится сглазить. --- Шесть вечера. Ветер срывает страницы книги Дани — они взлетают, как чайки. Он даже не тянется. Море уже утащило его очки, перчатки и надежду — что там какая-то книга? Но вдруг — всплеск, фырканье, и чьи-то мокрые кроссовки встают перед ним. — Бродского топить — преступление, — Илья выжимает мокрый томик, и капли падают на песок, оставляя тёмные звёзды. — Хотя... волны его стихов и так мокрые. --- Даня не поворачивается, но его плечо дёргается — то ли от смеха, то ли от озноба. — Ты из того кафе. Слишком много сахара кладёшь в раф. Илья прикрывает глаза, будто ловит солнце, но солнца нет — только свинцовый свет. — А ты слишком много думаешь. Это вредно. --- Теперь между ними две чашки: - Первая — чёрная, без сахара. Даня пьёт, морщась, но не добавляет сладости. *Как его утро.* - Вторая — с карамельной пенкой. Илья макает в неё палец, оставляя липкий след на стекле. Как его голос. На песке — две тени. Они ещё не соприкасаются, но в олна уже подбирается к их ногам.