Страсти людские

      Зажатый где-то между стеной и стеллажом с древними пыльными книгами в самом дальнем уголке библиотеки, Анаксагор чувствовал руки Фаенона повсюду на своём теле, утопая в его несдержанных поцелуях. Этот наглый мальчишка определённо слишком много себе позволял, а он этому совершенно нелепо и преступно не возражал. Он закрывал себе рот руками, чтоб не выдать себя ни единым вздохом, а Фаенон лишь самодовольно усмехался и отнимал его руки от лица, прижимая их к стене у него над головой, чтобы заткнуть его поцелуем.       Пока Фаенон нетерпеливо возился с застёжками на его украшенном поясе с самым сосредоточенным выражением на свете, Анаксагор без особого усердия хватал его за руки и приглушённым шёпотом повторял:       — Это неправильно, мы не можем…       — Почему же, профессор? — удивлённо спросил Фаенон, разобравшись наконец-то с злосчастным поясом и бросив его на пол. Его глубокие небесно-голубые глаза ярко сверкали, когда он смотрел на своего наставника. — Что неправильного в том, чтобы любить вас?       Анаксагор скептически усмехнулся:       — Тебе обязательно любить меня прямо здесь?..       — Простите, профессор, я больше не могу ждать, — безо всякого намёка на раскаяние выдохнул Фаенон куда-то ему в шею, а после коснулся нежной кожи губами. Всем своим естеством он источал желание, унять которое мог только один человек на свете. Пальцы Анаксагора сомкнулись у него на спине, когда он откинул вбок голову, подставляясь под эти короткие рваные поцелуи и укусы.       — Если нас кто-нибудь здесь застанет, — стараясь сохранять холодную сосредоточенность, начал Анаксагор, вздрагивая каждый раз, когда шершавые мозолистые пальцы пробегались по его коже под туникой, но тут же закрыл себе рот рукой, срываясь на жалкий сдавленный стон, когда руки ученика остановились где-то у паха. — Клянусь, я тебя на опыты пущу… о-ох, Фаенон, полегче!.. — это прикосновение мгновенно сбило с него спесь и вырвало из него ещё один тяжёлый сладостный вздох. Он крепко зажмурился, пытаясь справиться с собственным телом, но это было тщетно — этот мальчишка слишком хорошо знал, как на него повлиять.       — Да ладно вам, профессор, я больше не поведусь на эти угрозы, — насмешливо проворковал Фаенон ему на ухо, стягивая с него тесные брюки и обнажая бледные бёдра. Холодок касался его кожи, и это было довольно… возбуждающе. — Если бы вам не нравилось, вы бы не оказались в такой ситуации. Признайтесь наконец, что вы здесь, в моих руках, потому, что вам это нравится, — его руки в грубоватой торопливой ласке оглаживали бёдра Анаксагора, отчего он неконтролируемо дрожал.       — Если бы мне это не нравилось, я бы давно тебя пристрелил, — колко ответил он и бросил острый, предупреждающий взгляд на Фаенона, который беззастенчиво дразнил его и улыбался той самой нахальной улыбкой, какая играла на его губах всякий раз, когда он добивался своего.       Никогда прежде Анаксагор даже не допускал мысли о том, что однажды он будет заниматься такими непристойностями со своим учеником в этих священных стенах. Это было в высшей степени богохульством, и ему в самом деле нравилось это. Он мысленно смеялся в безумном порыве, надеясь, что Керкес слышит его и видит, как он попирает её божественность и божественность каждого из титанов, которых он презирал.       — Вы и без пуль раните меня в самое сердце, профессор Анакса, — с наигранным драматизмом ответил на этот выпад Фаенон, обламывая его и без того не слишком внушительную тягу к самосохранению. Его голос, низкий и хриплый, вместе с его наглыми ласками вынуждал Анаксагора снова и снова пересиливать себя, чтобы не наброситься на него самому так же жадно, как скиталец бескрайних пустынь накинулся бы на кувшин с живительной влагой. Но услышав это обращение, он вдруг вспыхнул и возмущённо посмотрел на него, желая поставить наглого мальчишку на место — и всё его сопротивление сразу угасло, когда Фаенон зажал ему рот ладонью и сокрушённо, с ненастоящим, неискренним пониманием покачал головой. — Я знаю, знаю, что вы Анаксагор, профессор. Но вы не в том положении, чтобы спорить, а я слишком ленив, чтобы произносить это полностью.       Искры упрямой беспомощной злости мелькали в туманных глубинах его единственного глаза, он норовил укусить Фаенона за руку и как следует отругать его, но одного только настойчивого тяжёлого прикосновения где-то там, внизу, было достаточно, чтобы унять его гордость. Анаксагор снова напряжённо зажмурился и невнятно заскулил, подавшись всем телом навстречу его тёплой руке, ласкавшей его член. Этот бесстыжий мальчишка так умело играл с его чувствами и всегда находил точки давления, чтобы заставить его покориться, и ему, великому учёному, нечего было противопоставить его бурной настырной юношеской любви. Он и сам не заметил, как упал в кипящий водоворот этого чувства, на которое, казалось, его разбитая душа больше не была способна. Но он хотел больше.       Пальцы Фаенона надавили на его губы, вынуждая разомкнуть зубы и приоткрыть рот, и скользнули дальше, словно норовя забраться ему в горло. Анаксагор задыхался и давился собственной слюной, но не сопротивлялся. Впрочем, единственный действенный способ его сопротивления был теперь ему недоступен, ведь он не мог больше бросаться едкими остроумными фразами с пальцами Фаенона во рту, блуждавшими по нёбу и обхватывавшими язык. Его самый талантливый ученик снова сумел его победить, и ему нравилось это. Он жаждал увидеть пик его триумфа любой ценой, чтобы посмотреть, на что способно лучшее его творение. Анаксагор хотел его, даже если вся Роща сбежится сюда поглазеть на невиданное прежде святотатство. О, если бы только могла глупая Керкес видеть, на какой путь ступают её самые выдающиеся последователи — на месте померла бы от зависти.       — Вы так очаровательны, когда молчите, профессор, — дерзкая усмешка снова растеклась по губам Фаенона, который любовался им таким — растрёпанным до безобразия, жалким и жаждущим. Его прекрасные глаза смотрели прямо на него, улавливая каждое изменение в его мимике и запечатлевая его в памяти. Ведь он, в конце концов, единственный мог видеть Анаксагора таким и единственный мог свести на нет его несгибаемую гордость и упрямство и обратить их в ничто.       Второй рукой он исследовал его бёдра, сжимая плоть меж пальцев так сильно, что это, должно быть, было больно — он замечал яркие следы, остававшиеся на мертвецки бледной коже от его пальцев, которые в будущем, он знал, превратятся в такие же отчётливые синяки. Короткими ногтями царапая тонкую кожу, он пробегался пальцами по внутренней стороне бедра, срывался на короткую дразнящую ласку и возвращался к тому же, с чего начинал. Анаксагор так тяжело рвано дышал, вздрагивая каждый раз, когда он делал это, что иногда казалось, будто он вот-вот совсем перестанет дышать. Фаенон слушал его подавленные вздохи и всхлипы с торжествующим видом, ведь он снова загнал профессора в ловушку и пользовался им, пользовался им без остатка, чтобы утолить болезненно горевшую в его сердце любовь. И жар этот разгорался лишь сильнее, охватывая его целиком и опаляя собой израненную душу напротив. Ему даже не нужно было спрашивать у Анаксагора разрешения — оно читалось в его растерянном вожделеющем взгляде, в его мелкой дрожи и в том, как реагировало его хрупкое тело. Ему не хотелось лишних слов, он и без того уставал от бесконечной болтовни в словесных поединках, когда они спорили часами напролёт. Фаенон хотел слышать лишь его голос — не разума, но сердца.       Пальцы Фаенона выскользнули из его рта, напоследок пробежавшись по искусанным губам и потянув за собой ниточку слюны, и он тут же наклонился к профессору за поцелуем, жадным, собственническим, неутолимым. Его руки блуждали по его животу и бёдрам, и Анаксагор так маняще скулил и вздрагивал, что у него напрочь заканчивалось терпение. Руки профессора, прежде вырисовывавшие узоры на его крепкой спине, теперь спустились ниже, он дрожащими руками пытался расстегнуть на нём одежду, чтобы поскорее прекратить эту пытку. Фаенон перехватил его запястья и, оторвавшись от его губ, поцеловал тыл каждой его ладони, а после, игриво сверкнув на него взглядом, сам послушно разделся — ровно настолько, насколько требовалось, чтобы утолить их одну на двоих жажду.       Он не знал, откуда профессор успел достать его, но он вдруг так кстати сунул ему в руки маленький пузырёк с прохладной вязкой жидкостью, ничего не говоря. Не то чтобы Фаенон нуждался в пояснениях, он знал, что у этого чудака, как и у любого алхимика, всегда есть куча неожиданных штуковин в карманах, но не могло же всё настолько удачно совпасть, чтобы именно теперь у него оказалась при себе скляночка с маслом в объёме, которого хватило бы ровно на один раз… он усмехнулся мысли о том, что Анаксагор всегда готов ко всему, и благодарно кивнул.       Ему даже не пришлось ничего говорить, профессор словно прочёл его мысли и сам развернулся к нему спиной, опершись на согнутые руки о стену и в них же уткнувшись лбом. Его одежда, высоко задранная на нём, без пояса свободно свисала краями к полу, штаны были спущены, а он стоял на коленях, прогнувшись в пояснице и демонстрируя Фаенону красивые изгибы спины с чёткими контурами выступающих под кожей костей. Это было завораживающе. Он не мог устоять перед соблазном коснуться его, провести самыми кончиками пальцев вдоль борозды позвоночника, перешагивая ими игриво через отростки позвонков, скользнуть сверху вниз, чтобы насладиться тем, как покрывается мурашками кожа Анаксагора и как он дрожит и вьётся вслед за его рукой.       Красиво. Так красиво, что Фаенон никогда не сумеет выкинуть это из памяти.       С тихим хлопком он вынул пробку из маленького пузырька, а его содержимое разделил почти ровно пополам, одну часть плеснув на свою ладонь, а другую — меж ягодиц профессора. Анаксагор вздрогнул, когда холод коснулся его тела в самых чувствительных местах и когда капля масла потекла ниже по бедру, отчего дрожь прокатилась снова по его телу. Это не была неприятная прохлада, напротив — это ещё больше распаляло в нём страсть, и что-то внутри него тугим комком сжималось в предвкушении. Ему нравилось его использовать, это был на редкость хороший алхимический ингредиент с удивительно широким спектром применения, потому он, как уважающий себя исследователь-естествоиспытатель, имел его при себе, ведь знал, что всё равно пригодится; и никогда не ошибался. Он через плечо обернулся на Фаенона, слыша его торопливую возню и шелест одежд за спиной. Тот как раз пару раз провёл ладонью вдоль собственной возбуждённой плоти, Анаксагор мог видеть, как подрагивают нервно его пальцы, и понимал, что его терпение на исходе; ему и самому больше не хотелось терпеть. Он наклонился ещё больше и чуть сильнее развёл бёдра, давая ему больше пространства, и прикрыл глаз, полагаясь теперь только на телесные ощущения, вмиг обострившиеся в кромешной темноте.       Без труда, но всё же с осторожностью пальцы Фаенона, скользкие от вязкой смазки, протолкнулись внутрь, преодолевая невольное сопротивление его тела. Анаксагор зажмурился и сцепил зубы, но сдавленный стон всё равно вырвался из его горла. Только Фаенон так умел — даже тогда, когда он сгорал от нетерпения, в условиях, когда они должны были спешить, чтобы не попасться, он был с ним нежным, словно всё ещё боялся навредить. Он не хотел тратить бесценное время на прелюдии, но не мог иначе. Даже в эту спонтанную близость он вкладывал всё своё тепло и доказывал, что он любит профессора всем сердцем, и вёл себя с ним так, будто Анаксагор был величайшим сокровищем его жизни. Впрочем, он был.       Фаенон, ласково оглаживая его изнутри, чуть развернул пальцы вдоль оси и раскрыл их в стороны, выбив ещё один тихий не то стон, не то всхлип из профессора. Он в спешке подготавливал его, нащупывая все знакомые ему нужные точки, отчего тот изгибался и скулил снова и снова. Как же сильно Фаенон любил его таким… Он любовался им, слушал его и был горд собой за то, что так умело справлялся с ним, ломая все барьеры его непомерной гордости и самолюбия. Рядом с ним Анаксагор больше не был высокомерным язвительным учёным, он был человеком с человеческими потребностями и страстями, его любовником, его возлюбленным. Было удивительным то, насколько менялся этот человек, стоило им только остаться наедине и заполучить немного времени, которое они могли провести с особым пристрастием. Анаксагор был таким только для него, и маленький огонёк гордости от единоличного обладания им подпитывал его скрытое собственничество.       Совсем скоро ему надоело дразнить профессора, и Фаенон, почувствовав, что этого будет достаточно, чтобы принять его, вытащил пальцы. Анаксагор неудовлетворённо выдохнул, лишившись столь желанной ласки.       — Ну-ну, потерпите ещё немного, профессор, — ехидно усмехнулся Фаенон ему на ухо тихим шёпотом, склонившись к нему. Обнимая его поперёк груди руками, лёгким поцелуем он коснулся его плеча, с которого, обнажив бледную кожу, сползло его одеяние. Его пальцы скользили по напряжённым мышцам живота, спускаясь ниже, а после он вновь ласкал его руками, медленно, томно, будто намеренно оттягивая то, чего они оба хотели тогда больше всего. Его собственное тело настойчиво требовало продолжать, но Фаенону слишком нравилось дразнить профессора и видеть, как ломается его самоконтроль, показывая истинные его чувства. Анаксагор закрыл себе рот рукой, чуть прикусив собственные пальцы. Он опасался шуметь слишком сильно — в конце концов, в любой момент кто угодно мог зайти в библиотеку и если не увидеть, то услышать их. Ни ему, ни Фаенону определённо не нужны были проблемы.       Всем телом Фаенон прижался к нему, впитывая тепло его разгорячённого тела и позволяя ему почувствовать, как сильно он жаждет его; Анаксагор сам тянулся к нему и нетерпеливо, умоляюще ёрзал, ощущая его нешуточное возбуждение меж бёдер. Ему казалось, что пол утекает у него из-под ног, что вот-вот он провалился бы куда-то в пустоту, если бы этот бессовестный мальчишка не держал его крепко в своих руках. Он доверял ему всего себя и готов был отдавать ему себя без остатка так же, как много лет отдавался науке, потому что уже не представлял себе свою жизнь иначе. Никогда раньше ему не приходилось задумываться о плотских страстях, пока в его жизни не появился Фаенон и не озарил её своим светом. А теперь же он просто хотел питаться его любовью, на которую он был так щедр, отбросив всё постороннее хотя бы тогда, когда они были вместе.       Фаенон зажал ему рот своей рукой и аккуратно толкнулся внутрь, прижавшись бёдрами к его бёдрам. Он понимал и разделял опасения профессора и не хотел терять благоразумия — они должны были вести себя тихо, и он должен был ему в этом помочь. Анаксагор всем телом вздрогнул и промычал что-то невнятное в его ладонь. Дыхание замерло в его груди, и он невольно сжался, как будто его тело сопротивлялось вторжению, отчего ощущение члена Фаенона в себе стало ещё отчётливее, ещё ярче. Ему не терпелось продолжать, ему хотелось большего, хотелось всей той жаркой страсти, на которую, он знал, его лучший ученик был способен. Хотел спешно и грубо, чтобы молчать с каждым движением становилось всё труднее, чтобы опасность нависала над его головой всё больше, ещё сильнее распаляя чувства в груди. Фаенон знал все его желания за него наперёд, потому, крепко держа его за бёдра одной рукой, он двинулся на пробу, отчего тело профессора под ним дрогнуло; он тянулся за ним, не желая отпускать.       Пальцы Фаенона вновь проникли ему в рот, заставив его приоткрыть. Его жалобный пошлый скулёж, переходивший от всякого быстрого, резкого движения в долгий стон, заглушаемый рукой Фаенона, пробуждал в нём ещё больше желания, ещё больше неукротимой любви, и он прижимался к Анаксагору теснее, между его рваных вдохов успевая уловить его сердцебиение. Фаенон уткнулся ему в шею, покрывая кожу настойчивыми поцелуями, а после слегка укусил его за плечо. Он знал, что профессор не любит, когда на нём остаются следы, особенно он не терпел их там, где он не мог спрятать их под одеждой, потому он был особенно внимателен; вместе с тем, Анаксагор не любил боль — и это было величайшим парадоксом, учитывая, как часто он сам себе её причинял, — и Фаенон не смел идти против его желаний. Он умел быть с ним настойчивым и вместе с тем в высшей степени осторожным, ему нравилось ходить по грани, зная, что он не сможет её пересечь.       Ему нравилось заставать профессора врасплох, ловить его на том, что он на самом деле хочет того же, чего хочет сам Фаенон, доводить его до того, чтобы он сам признался в своих скрытых желаниях. С тех пор, как Анаксагор почти признался ему в чувствах в ответ на его признание, не было ни одного случая, чтобы он ему отказал. Любой его отказ был бы бессердечной ложью, а жаждущий истины профессор попросту не умел врать. И теперь — долгий спор по теме лекции перерос сперва в свидание в библиотеке, где они пытались найти ответ и понять, кто из них прав, а потом… а потом Фаенон не сдержался и прижал его к стенке в тёмном углу, доказывая свою правоту страстью. Анаксагор, растеряв прежнее упрямство и высокомерие, дрожал и тихо стонал в его тесных объятиях, пока он целовал его в шею, ласкал его руками и двигался ему навстречу, удовлетворённо шепча ему всякие нежные глупости, которые профессор так ненавидел, и наслаждаясь тем, как жарко и тесно он сжимал его в себе внизу.       Возбуждение в теле всё нарастало и всё больше томилось в напряжённых до предела мышцах.       — Фаенон, пожалуйста… — тихо, почти шёпотом позвал Анаксагор, так смиренно, что его трудно было узнать. Он даже не просил, он умолял довести всё до конца и позволить ему сполна испить телом наслаждения, которое он всегда отрицал. — Фаенон…       Хищная ухмылка тронула губы Фаенона, когда он услышал эту мольбу. Он наклонился ещё ближе к нему, словно змей-искуситель шепча ему на ухо, и движения его, до того настойчивые и несдержанные, замедлились, став слишком томными и мучительными.       — О, профессор… о чём вы просите меня? — спросил он с ехидной усмешкой, лаская его рукой. Анаксагор тянулся за этой лаской, как будто без неё уже не смыслил своего существования.       — Не делай вид, что не понимаешь… — раздражённо промычал профессор и сам вожделеюще толкнулся навстречу его плоти, прогнувшись в пояснице. — Фаенон, я признаю… я признаю, что ты прав… в этот раз ты победил, негодник, но, пожалуйста… пожалуйста, дай мне себя.       Самодовольный смешок сам собой вырвался из его груди. Фаенон едва удержался от того, чтобы рассмеяться. О, каким же прекрасным зрелищем был любимый профессор, умоляющий его о милости и жаждущий её настолько, что готов был сдаться и признать его точку зрения… Фаенон обожал его. Он не мог ему отказать. Он снова давал ему то, чего он так хотел, и Анаксагор довольно жмурился и стонал в его крепко прижатую к его лицу ладонь, чувствуя то же, что и сам Фаенон — как всё нарастающее напряжение близится к кульминации, к тому высокому пределу, которого этот несносный мальчишка научил его достигать.       — Анакса, скажите это, — требовательно прорычал Фаенон, зубами впившись ему в плечо. Он двигался так отрывисто и резко, что профессор едва выдерживал его напор и отчаянно держался за стену. — Скажите это!       — Фаенон, я… — тяжело выдохнул он в ответ, пытаясь переломить последний предел гордости у порога наслаждения. Фаенон был слишком настойчив, и его тело отказывалось следовать за разумом, предательски плавясь в его сильных руках. — Я люблю тебя, Фаенон, я люблю тебя!..       Ему хотелось закричать вслух в тот момент, когда ласки ученика, его движения вошли в абсолютный резонанс с тем, что требовало его тело, он беспомощно содрогнулся в этих объятиях и укусил Фаенона за пальцы, издав только жалобный едва слышный стон. Тело Фаенона тоже замерло над ним, он задержал дыхание, прижав профессора к себе так крепко, словно он мог убежать; а после он наконец выдохнул с таким облегчением, словно пробежал марафон от Рощи до Охемы и обратно.       Объятия Фаенона наконец-то ослабли, и он отпустил его, отстранившись. Анаксагор молча сполз по стене на пол, пытаясь восстановить дыхание и прийти в себя. Он представлял, как безобразно выглядит после этой бесстыдной паузы, но его мало это беспокоило. Фаенон тяжело дышал рядом с ним, прижавшись плечом к его плечу; его ладонь лежала на бедре профессора, чуть поглаживая. Удивительно, но этот жест помогал успокоиться им обоим.       Прошло ещё какое-то время, прежде чем Фаенон заговорил своим привычным голосом, в котором звучало неясное волнение:       — Профессор, вы действительно… вы действительно любите меня?..       Анаксагор, окончательно вернув себе контроль над собой, принялся молча одеваться и приводить себя в порядок настолько, насколько это было возможно. Но услышав его вопрос, он повернулся к нему и посмотрел на него своим пронзительным взглядом единственного пурпурного глаза, тяжело вздохнул и протянул руку к нему, чтобы потрепать по и без того растрёпанным волосам.       — Если бы я тебя не любил, думаешь, позволил бы я тебе такое бесстыдство? Между прочим, я человек довольно консервативных взглядов, когда дело касается подобных отношений, и я не стал бы вступать с тобой в близость, если бы за этим не стояло чего-то большего, — ответил он устало и погладил Фаенона по щеке, в чьих глазах мгновенно зажглись счастливые огоньки. Тот тут же сжал его в таких крепких объятиях, что, казалось, кости затрещали от приложенной силы.       — Я так рад, профессор, я так рад!.. Я так сильно вас люблю, профессор!.. — шёпотом повторял он, уткнувшись Анаксагору в грудь и обхватив его за талию, словно профессор мог от него сбежать.       — Ладно, хватит уже, отпусти, — позволив ему ещё немного посвоевольничать, проворчал Анаксагор и настойчиво оттолкнул его, а после, окинув его придирчивым взглядом, поправил ему воротник. — Нам пора бы убраться отсюда, пока никто сюда не заявился. Собирайся.       Фаенон послушно отстранился, помог ему подняться и наспех прибрался, устраняя тот беспорядок, который они учинили. Он по-прежнему сиял абсолютно довольной улыбкой и поглядывал на профессора самым преданным и влюблённым взглядом. Анаксагор делал вид, что не замечает этого, но это, на самом деле, трудно было не заметить. В этот раз он уступил, он переступил через себя, но ничуть не пожалел. Это определённо стоило того.       Как ни в чём ни бывало он вышел из библиотеки, ничто в его выражении не выдавало того, чем они занимались буквально пару минут назад. Фаенон прилежно следовал за ним, обнимая охапку каких-то массивных книг, которые прихватил для отвода глаз. Парочка учёных, которые до того о чём-то ожесточённо спорили между собой, умолкли и с удивлением проводили их взглядом, Анаксагор только приветственно кивнул им. Он казался таким же сдержанным и гордым, каким бывал всегда, но только Фаенон знал, какой он на самом деле.