Лазурь и пепел

Это не первый раз, когда он замечает, как Годжо-сенсей явно переусердствует в заботе о Итадори. Вальяжно навалится на гибкое тело хихикающего Итадори точно - белоснежный, довольный кот, что, урча, ластится к своему хозяину, будто бы в этом всём мире есть только они двое. Небо над ними высокое, размытое, будто акварелью. Тёплый ветер играет с прядями волос и приносит запах мокрой листвы и далёких загородных дорог Токио. — Сенсей, слезьте с меня. Вы точно раздавите меня своим весом. - смеется Итадори, запрокидывая голову. Солнце пробивается сквозь редкие облака и щекочет его ресницы. Под чужим весом, Итадори ойкает и падает назад, прямо на постриженную, колючую траву. Их смех перекатывается по двору.  Сложно не подметить как сенсей мысленно упивается текущей ситуацией. Что нарочито он все это делает: небрежно закидывает руки за плечо Юджи, постоянно треплет персиковые волосы, будто бы невзначай.  Однако, Мегуми знает этого мужчину насквозь и лишь одна вещь выдает его истинные намерения. Глаза. Глаза - зеркало души и сейчас Фушигуро убежден в этом как никогда прежде. Они не смеялись, когда он смеялся. Улыбка никогда не доходила до них. Из-за полуопущенных, белых ресниц его глаза сияли каким-то фосфорическим блеском. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его — непродолжительный, но проницательный. Но с Итадори они совсем другие. Смешинки плясали в нежной лазури, в уголках губ — мягкость. Лёгкая наигранная беззаботность гаснет, когда пробиваются настоящие чувства. И это пугало. — Божечки, какая же маленькая ручка у Юджи-куна! - Годжо вдруг сравнивает их ладони с каким-то не свойственным ему трепетом. Воздух сгущается, словно перед грозой. От этой трогательно-печальной картины хочется сдавливать ребра и ломать глотки. Ну же Фушигуро потерпи. Он же, как - никак твой блядский опекун. Он не отрицает: Годжо для него и Цумики был ближе родного отца. Он спас их. Был рядом. Но отцы не порхают вокруг твоего лучшего друга.  Или больше чем лучшего друга. Да и впрочем не важно. — Та не-е... Годжо-сенсей, вот у Мегуми рука гораздо тоньше и красивее. Вы бы видели! прямо как, — взгляд обращен в небо, где плавает редкий стайный клочок облаков, — Как у пианистов. Годжо лишь незаинтересованно хмыкает. Лишь с мягкостью, не присущей ему, держит Юджи за руку, поглаживая фаланги пальцев, пытаясь удержать. Фушигуро вздрагивает. Его имя в устах Итадори звучит слишком громко, слишком значимо. И в душе что-то отзывается — лёгкая, как пёрышко, надежда, что он, может быть, посмотрит в его сторону. Улыбнётся. Коснётся плеча. Совсем немного. Самую малость. Он встаёт, отряхивая с коленок траву, и раздражённо подходит к этому сумасшедшему тандему, чтобы тоже, как и чёртов Сатору, получить свою дозу дофамина. Или серотонина. Или кортизола. Что там уже идёт в комплекте с Итадори — не важно. — Итадори, пошли. Тригонометрия саму себя не решит. - хмуро говорит он. Нужно вести себя естественно, так как нормальный Фушигуро поступает со своим надоедливым соседом по комнате. Не жеманно, не манерно — максимально непринужденно. — Ну Фушии, - Итадори растягивает гласные, как жвачку. — Только попробуй ис-использовать это свое дурацкое выражение лица. —бормочет Мегуми, стараясь не смотреть на этот весь глупый фасад. И Итадори делает это свое «дурацкое» лицо, от которого он чувствует, что краснеет, как маков цветок. — Ты имеешь ввиду твои любимые щенячьи глазки? — он улыбается, указательным пальцем крутит короткую, выбившуюся из шевелюры, розовую прядь, подражая тем самым соблазнительным женщинам с большой задницей, которых сам Юджи находит невероятно сексуальными. Да ну вас к черту. Однако присуствие сенсея ощущалось под кожей. Сквозь плотное смущение, Фушигуро видел. Глаза-лазуриты тускнели, словно затянутое облаками серое небо. И казалось среди этих облаков проглядывала крупица озарения. И от этого чуть видимые волоски на руках встали дыбом. Ветер уносит листья в воздух. Мелкие соринки крутятся в вихре между ними — как мысли, которые нельзя поймать. У тебя шесть глаз, чтобы разоблачить мои подлинные желания, но на каждую из твоих догадок у меня найдется шесть доказательств обратного. Ведь покрывать свое сердце свинцовой корой, слой за слоем, дабы похоронить любые отголоски истинных чувств — удел прирождённых шаманов. Удел тех, кого учили выживать. Удел — Фушигуро Мегуми. Он запрет эти неуместные чувства и унесет их собой в могилу. Даже если его сердце будет побитой псиной изнывать по своему излюбленному владельцу - он будет молчать. Он будет держать это в себе, комом в горле, даже если так и хочется вырвать на Итадори этот идиотский коктейль из нужды по его касаниям, улыбкам и взглядам. Мегуми терпел вчера, терпел неделю назад, терпел год. И завтра он тоже стерпит. ***