absolution

— Ну же, Джон... — Ай, да заткнись наконец! — пальцы сжали край столешницы. Я устало потёр переносицу, — Даже тут без конца предаешься нравоучениям. Самому не надоело, а? Я осмелился поднять взгляд. Стоит, гляньте на него, и совсем не стыдно за собственные манипуляции. Тяжело вздохнув и снова отвернувшись, я до боли зажмурил глаза. — Ты должен извиниться, Джон. Это было грубо, Джон! Это было лишним, Джон! Сколько ещё это будет длиться, вашу ж мать. Я хрипло посмеялся и вздрогнул, услышав стук. Не дождавшись ответа, внутрь зашли. Пуф, пропал, чего и стоило ожидать. Райя поставила на стол кружку. Мы не смотрели друг на друга, но мне отчего-то стало несколько спокойнее. — Окетра там вовсю сетует, всё никак не успокоится. Я молчал. — Уже два месяца прошло. Я так же молча приподнял одну бровь. — Джон, ты изменился. — Только сейчас заметила, или что? — Не шути. Что вообще успело произойти? Так ведь и не рассказал нам. И нет, я имею в виду не Отца, очищение, Первых... Я о вас с Лололошкой, — достаточно эмоционально произнесла она. И ведь не отшутишься же. — Что ты хочешь от меня услышать? — То, что ты посчитаешь нужным. — Он явно пагубно на меня повлиял. — Очень пагубно. Я заметила, — Райя хихикнула. Я сжал губы. Не то чтобы я этого страшно желал. Это можно будет назвать исповедью? До жути бесила моя нынешняя неуверенность в собственных же мыслях. Посмел ведь пробраться в самое нутро, через заброшенную и заросшую крапивой тропинку. Туда, куда любому путь был закрыт. Кроме одной единственной. Кроме двух единственных. Райя медленно потягивала чай. Не торопила. Я без труда видел, как она посматривала на меня, даже сейчас, когда совсем уже разглядела, как поразительно сильно мы отличаемся с Лололошкой. Я опустил веки и, вытянувшись в полный рост, зашагал прочь из комнаты. — Пойду извинюсь.