Пыль и Розмарин

Тишина была вязкой. Даже капли дождя, барабанящие по металлической крыше, казались частью ритма, который бил в унисон с её сердцем. Ханма прижала Киссаки к стене, пальцы жёстко, но сдержанно сжали её запястье. Вторая рука — возле подбородка Тетты, ноготь чуть царапает кожу, вынуждая смотреть в глаза. — Знаешь, Тетта, — голос был низким, почти мурлыкающим, с ноткой усмешки. — Мне всегда было интересно, как ты так спокойно лжёшь. Ни дрожи в голосе, ни проблеска страха... Только этот холодный взгляд, как у мёртвой куклы. Она наклоняется ближе, дыхание касается щеки Киссаки, а длинные чёрно-белые пряди падают вперёд, скрывая их лица от внешнего мира. — Но вот беда... — Ханма чуть склонила голову набок, её голос стал тише, почти интимным. — Я чувствую ложь. Кожей. Кровью. И ты вся — одна большая загадка, которую мне охота разорвать и прочитать изнутри. В глазах блеснула нешуточная искра — смесь ярости, желания и того особого безумия, что делало Ханму непредсказуемой. Она провела пальцем по щеке Киссаки, цепляясь за взгляд: — Так скажи, зайка… это ты слила меня копам? Или мне надо начать резать, чтобы ты запела? Она не отводит взгляда. Очки немного сползли, и свет тусклой лампы отражается в стёклах, как в глазах хищника, не привыкшего быть добычей. Ресницы дрогнули, но только потому, что пальцы Ханмы коснулись кожи слишком близко. Губы Тетты чуть приоткрылись, дыхание — ровное. Не показать слабость. Никогда. — Шууджи... — её голос был тихим, ровным. Словно она объясняла ход шахматной партии, а не стояла прижатая к стене с угрозой в сантиметре от лица. — Если бы я действительно тебя слила… ты бы уже лежала на полу. Или была бы в наручниках. А не устраивала театральную драму с дыханием на моём лице. Она не отступает. Ни на шаг. Даже слегка подалась вперёд, чтобы их лбы почти соприкоснулись. — Знаешь, в чём твоя ошибка? Ты думаешь, что знаешь, как я вру. Но ты даже не представляешь, как я говорю правду. Пауза. Губы Тетты тронула почти неуловимая усмешка. Её пальцы, до того спокойно висящие, резко взлетели, зацепившись за ворот рубашки Ханмы, сжав ткань. — Если хочешь резать — режь. Только сначала подумай, Ханма: ты правда уверена, что хочешь узнать, что будет, когда я начну петь? Ханма замерла на долю секунды — взгляд остался всё таким же пронзающим, но в нём что-то щёлкнуло. Как будто внутри неё включился механизм, что-то... искренне зацепило. Может, наглость Тетты. Может, смелость. А может — тот самый голос, в котором правда звучала опаснее любой лжи. Улыбка стала шире. Неспешная, ядовитая, но с примесью восхищения. — Вот оно, — прошептала Ханма. — Наконец-то ты заговорила, как настоящая Киссаки. Без маски ледяной королевы. Почти... живая. Она чуть ослабила хватку, но всё ещё держала Киссаки близко. Настолько, что можно было бы подумать, что сейчас произойдёт что-то иное, совсем не связанное с угрозами. — Хочешь знать, чего я на самом деле хочу?.. — Ханма чуть наклоняет голову, её голос стал опасно мягким. — Не крови. Не признаний. Я хочу... тебя в момент, когда ты ломаешься. Когда ты перестаёшь играть и становишься настоящей. Потому что ты — самая интересная игрушка, которую я когда-либо встречала. Пальцы медленно отпускают запястье Тетты, но прежде чем совсем отступить, Ханма наклоняется к уху и шепчет почти на выдохе: — Только не перепутай игру с войной. Я в обеих — лучшая. И, сделав шаг назад, даёт Киссаки пространство. Но взгляд её остаётся — как прицел. Она ждёт. Ответа. Удара. Или… первого шага. Тишина была вязкой. Даже капли дождя, барабанящие по металлической крыше, казались частью ритма, который бил в унисон с её сердцем. Ханма прижала Киссаки к стене, пальцы жёстко, но сдержанно сжали её запястье. Вторая рука — возле подбородка Тетты, ноготь чуть царапает кожу, вынуждая смотреть в глаза. — Знаешь, Тетта, — голос был низким, почти мурлыкающим, с ноткой усмешки. — Мне всегда было интересно, как ты так спокойно лжёшь. Ни дрожи в голосе, ни проблеска страха... Только этот холодный взгляд, как у мёртвой куклы. Она наклоняется ближе, дыхание касается щеки Киссаки, а длинные чёрно-белые пряди падают вперёд, скрывая их лица от внешнего мира. — Но вот беда... — Ханма чуть склонила голову набок, её голос стал тише, почти интимным. — Я чувствую ложь. Кожей. Кровью. И ты вся — одна большая загадка, которую мне охота разорвать и прочитать изнутри. В глазах блеснула нешуточная искра — смесь ярости, желания и того особого безумия, что делало Ханму непредсказуемой. Она провела пальцем по щеке Киссаки, цепляясь за взгляд: — Так скажи, зайка… это ты слила меня копам? Или мне надо начать резать, чтобы ты запела? Она не отводит взгляда. Очки немного сползли, и свет тусклой лампы отражается в стёклах, как в глазах хищника, не привыкшего быть добычей. Ресницы дрогнули, но только потому, что пальцы Ханмы коснулись кожи слишком близко. Губы Тетты чуть приоткрылись, дыхание — ровное. Не показать слабость. Никогда. — Шууджи... — её голос был тихим, ровным. Словно она объясняла ход шахматной партии, а не стояла прижатая к стене с угрозой в сантиметре от лица. — Если бы я действительно тебя слила… ты бы уже лежала на полу. Или была бы в наручниках. А не устраивала театральную драму с дыханием на моём лице. Она не отступает. Ни на шаг. Даже слегка подалась вперёд, чтобы их лбы почти соприкоснулись. — Знаешь, в чём твоя ошибка? Ты думаешь, что знаешь, как я вру. Но ты даже не представляешь, как я говорю правду. Пауза. Губы Тетты тронула почти неуловимая усмешка. Её пальцы, до того спокойно висящие, резко взлетели, зацепившись за ворот рубашки Ханмы, сжав ткань. — Если хочешь резать — режь. Только сначала подумай, Ханма: ты правда уверена, что хочешь узнать, что будет, когда я начну петь? Ханма замерла на долю секунды — взгляд остался всё таким же пронзающим, но в нём что-то щёлкнуло. Как будто внутри неё включился механизм, что-то... искренне зацепило. Может, наглость Тетты. Может, смелость. А может — тот самый голос, в котором правда звучала опаснее любой лжи. Улыбка стала шире. Неспешная, ядовитая, но с примесью восхищения. — Вот оно, — прошептала Ханма. — Наконец-то ты заговорила, как настоящая Киссаки. Без маски ледяной королевы. Почти... живая. Она чуть ослабила хватку, но всё ещё держала Киссаки близко. Настолько, что можно было бы подумать, что сейчас произойдёт что-то иное, совсем не связанное с угрозами. — Хочешь знать, чего я на самом деле хочу?.. — Ханма чуть наклоняет голову, её голос стал опасно мягким. — Не крови. Не признаний. Я хочу... тебя в момент, когда ты ломаешься. Когда ты перестаёшь играть и становишься настоящей. Потому что ты — самая интересная игрушка, которую я когда-либо встречала. Пальцы медленно отпускают запястье Тетты, но прежде чем совсем отступить, Ханма наклоняется к уху и шепчет почти на выдохе: — Только не перепутай игру с войной. Я в обеих — лучшая. И, сделав шаг назад, даёт Киссаки пространство. Но взгляд её остаётся — как прицел. Она ждёт. Ответа. Удара. Или… первого шага. < Свобода. Пространство между ними стало чуть шире — но ощущение давления, наоборот, только усилилось. Как будто Ханма оставила не след, а ожог. Тетта осталась стоять, ни на миллиметр не изменив позу, но внутри всё дрожало — не от страха. От ярости. И от чего-то ещё, куда более опасного. Она медленно поправила очки, словно восстанавливая контроль над собой. Медленно. Холодно. Точно. А затем подняла глаза и посмотрела на Ханму уже по-другому — не как на угрозу, а как на вызов. Игра началась — и она вступает в неё по своим правилам. — Ты ошибаешься, Шууджи, — тихо сказала Тетта, шагнув вперёд. — Ты не играешь со мной. Ты просто... первая, кто подумал, что может. Теперь она сама подошла ближе, слишком близко, остановившись буквально в полушаге. Ни угрозы, ни страха. Только холодный, сверлящий взгляд. — Думаешь, ты увидела во мне «трещину»? Поздравляю, — её голос стал мягким, почти ласковым. — Ты только что разбудила ту часть меня, которую прятали даже мои мертвецы. Пальцы Киссаки коснулись воротника Ханмы — точно в том же месте, где та держала её до этого. Зеркальное касание. Но с другой энергией — без грубости, с точностью хирурга. Она наклонилась, так что их губы почти соприкоснулись, и прошептала: — Игрушка?.. Нет, Шууджи. Я — нож, который ты не удержишь в руках. И, резко выдохнув, Киссаки отстранилась. Развернулась к двери, будто сцена была окончена — по её сценарию. Но не спиной, нет. Просто дала понять: «Хочешь продолжения — догони. Или проиграй». Дверь скрипнула. На полсекунды — пустота. Но в голове Ханмы — гул. Не шум улиц, не дождь. Звук, который всегда предвещает взрыв. Внутри неё всё закипело: не от злости, не от укола гордости. Это было… возбуждение. Не физическое — психическое. Та редкая смесь любопытства, ярости и притяжения, которую она испытывала лишь раз в жизни. Она шагнула вперёд. Один. Второй. Тяжёлый каблук прозвучал, как удар гонга. — А вот теперь ты по-настоящему интересна, — голос хриплый, почти срывается, как у хищника, которому позволили охоту. — Я-то думала, ты просто умная стерва с хорошей дикцией… А ты — сломанный механизм, который всё ещё работает на чьей-то крови. Ханма догоняет Тетту и снова оказывается близко. Но теперь не касается. Просто говорит рядом, в затылок, как яд в вену. — Мы с тобой одной породы. Ты режешь словами, я — руками. Но суть та же. Мы обе не умеем любить. Только — ломать. Она чуть склоняет голову, её голос вдруг становится почти мягким: — А может… поэтому я всё ещё не могу тебя отпустить? Слова Ханмы вонзались в спину холоднее ножа. Но Тетта не остановилась. Почти. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони до боли. «Ломать». «Не умеем любить». Глупо. Жестоко. Правда. Она развернулась — резко. Взгляд сверкающий, словно на грани слёз, но не от слабости. От ярости. И… оттого, что часть Ханмыных слов зацепила слишком глубоко. — Не умеем любить? — голос звенел, как сталь. — Шууджи, не путай: ты не умеешь. Я — не позволяю. Тетта подошла близко и схватила её за воротник, точно так же, как Ханма делала раньше. Но теперь в её взгляде не было контроля. Только боль и злость, как у зверя, загнанного в угол. — Ты хочешь знать, что будет, если я «сломаюсь»? — Она придвинулась ближе, лоб к лбу. — Тогда будь готова к тому, что я утащу тебя с собой в это падение. Их дыхание слилось в едином напряжённом ритме. Две львицы, сжавшиеся перед прыжком. Слова — как лезвия. Взгляды — как удары. Но в этот момент раздалось то, что заставило обеих замереть. — Ц-ц-ц… — металлический щелчок, еле слышный. Из-за вентиляционной шахты над ними упала тонкая капля масла. И спустя мгновение — тишина раскололась. — Бум! Бах-бах-бах! — взрывы и автоматные очереди внизу, в коридоре. Офис задрожал. Пыль осела с потолка. По лестнице ворвались фигуры в чёрном. Без опознавательных знаков. Без слов. Взгляд — на поражение. И среди них — один знакомый силуэт. Ханма вздрогнула — на мгновение эмоции ушли с её лица. Она резко оттолкнула Тетту в сторону стены и встала перед ней, словно инстинкт защитника прорвался сквозь хаос. — Проклятье… Дзуо? — прошептала она. — Ты должен быть… — Мёртв? — его голос был искажён маской. — Ты тоже, Шууджи. Но ты, как всегда, слишком упрямая, чтобы сдохнуть. Он направляет оружие. На обеих.прорвался сквозь хаос. — Проклятье… Дзуо? — прошептала она. — Ты должен быть… — Мёртв? — его голос был искажён маской. — Ты тоже, Шууджи. Но ты, как всегда, слишком упрямая, чтобы сдохнуть. Он направляет оружие. На обеих. Выстрелы слились в глухой грохот. Тонкий металлический кабинетный стол взорвался от пуль. Ханма действовала быстро — схватила Тетту за руку, потянула в сторону, прикрывая её собственным телом. Они укрылись за бетонной колонной. — Сколько их?! — крикнула Тетта, вытаскивая из-за пояса скрытый пистолет. — Достаточно, чтобы вызывать головную боль! Очередной взрыв. Потолок осыпался, и часть металлоконструкции рухнула рядом. Дзуо шёл вперёд спокойно, как будто знал, что победа — за ним. Тетта вынырнула из укрытия, чтобы отвлечь внимание. Выстрел. Второй. Один из противников упал. Но третий — заметил её. Он прицелился. — ТЕТТА! — голос Ханмы раздался с хрипом. Всё произошло за долю секунды. Выстрел. Крик. Тело Киссаки дёрнулось, и она рухнула обратно за колонну. Рука — покрыта кровью. Плечо — прострелено навылет. Мир будто затих. Ханма смотрела на кровь. Густая. Красная. Живая. Это не просто рана — это трещина в том, что она привыкла называть контролем. Её руки задрожали. Впервые. Словно холод прошёлся по коже. Она не думала. Она сорвалась с места. — СУКИ! — крик Ханмы сотряс стены. Она влетела в толпу, как разъярённый зверь. Без оружия — с кулаками. Удары летели с бешеной скоростью. Плевать на пули. Плевать на всё. Дзуо остановился. Его глаза расширились. Он знал Ханму. Но такую — видел впервые. Когда всё стихло — тела лежали повсюду. Дзуо исчез. Ханма упала на колени рядом с Киссаки. Дышала тяжело, как будто пробежала километры. Руки дрожали. Взгляд был полон... страха. — Тетта... — прошептала она, срывая ткань с себя, чтобы остановить кровь. — Ты не имеешь права умирать. Не сейчас. Не от этого. Я ещё... я даже не поняла, что ты со мной сделала... И вдруг — взгляд Киссаки, сквозь боль, чуть прищуренный, с усмешкой. — Проклятая идиотка... Я думала, ты не теряешь контроль. — Я теряю его только рядом с тобой. Шум утих. Пожарная сигнализация затихла. Дождь всё ещё стучал по металлической крыше, но теперь казался почти успокаивающим. Ханма, тяжело дыша, держала Тетту за плечи, волоча её вниз по лестничному пролёту. Заброшенная подземная парковка встретила их влажным воздухом и эхом шагов. — Держись. Дыши ровно. Почти пришли. — Ты... слишком... драматична, — выдохнула Тетта, вцепившись в неё посиневшими пальцами. — Это всего лишь плечо, Шуджи. — Замолчи. Это плечо — моё теперь. Я его спасаю. Они добираются до старого фургона в дальнем углу. Внутри — пусто, но сухо. Ханма укладывает Тетту на старое покрывало, почти трясущимися руками достаёт аптечку. Удивительно: в её лице — не шутки, не ухмылок. Только тишина. Только сосредоточенность. Ханма обработала рану, перетянула бинтом. Тетта лежит, смотрит в потолок. Глаза полузакрыты. — Ты действительно испугалась, — сказала она тихо. Ханма не отвечает сразу. Только садится рядом, упирается лбом в ладони, потом — поворачивается к ней. — Я убивала. Я не боялась смерти. Я плевала на жизнь. Всех. Свою в том числе. — Это звучит как предисловие к признанию. — Может и так. — Ханма смотрит прямо. — Ты — первое, чего я боюсь. Не потерять. А не понять. Я тебя не контролирую. Не просчитываю. Не могу предсказать. И в этом... ты чертовски красивая. Пауза. Дождь снаружи стал сильнее. — Ты сломала меня, Киссаки. Даже если сама этого не поняла. Тетта не отвечает. Но её рука — та, что не ранена — медленно тянется вперёд. Ложится на ладонь Ханмы. Холодная. Но крепкая. — Я поняла. Просто раньше не могла себе этого позволить. Пальцы Киссаки всё ещё лежат на ладони Ханмы. Дождь стекает по стеклу фургона. Внутри — только их дыхание, и тишина между словами. — Когда я была подростком... — начинает Тетта, голос хриплый, сухой. — Я вырезала эмоции из себя, как опухоль. Холод — это не стиль. Это защита. Когда ты растёшь среди людей, которые целуются днём и душат тебя ночью — ты учишься не чувствовать. Пауза. Ханма молчит, только медленно сжимает пальцы Тетты в ответ. — Отец был силой. Мать — молчанием. Я стала льдом. Всё остальное — было бы слабостью. А теперь вот ты... и мне холодно только внутри. Снаружи — ты горишь. Ханма прикуривает сигарету, но не затягивается. Просто держит её — как повод не смотреть прямо. — Моё детство — пустое окно. Драки, кровь, бег. Всё, что я чувствовала — это азарт. Когда тебе 13, и ты впервые выбиваешь зуб мужчине за слова про мать — ты думаешь, ты непобедима. — Ты была? — Я была никем. До тех пор, пока не встретила Дзуо. Он научил меня, что ярость — это форма любви. Я поверила. А потом он сдал меня полиции. Ради сделки. Тишина. Долгая. Горло Киссаки дернулось. — Значит, вы были... — Да. Были. Не были. Он использовал мою боль. Ты — вызываешь её. Это разные вещи. Тетта медленно поднимает взгляд. Лицо бледное, но в нём нет презрения. Нет страха. Только... понимание. — А я всегда была умнее всех. Слишком. Никогда не позволяла никому быть ближе, чем на два шага. Потому что если позволишь — увидят, что я… — Что ты сломанная? — тихо перебивает Ханма. Тетта кивает. И впервые в жизни её глаза становятся по-настоящему открытыми. Без маски. Без защиты. Они смотрят друг на друга. Усталые. Голые душой. И впервые между ними — не вызов, не насмешка, не игра. Ханма медленно наклоняется. Нет рывка. Только движение, как будто проверяет: можно ли. И когда их лбы соприкасаются, Тетта не отводит взгляда. Поцелуй — не резкий. Не страстный. Он — признание. Медленный, почти дрожащий, будто обе боятся разрушить то, что только что родилось. Когда они отрываются, Ханма прижимает лоб к её виску и шепчет: — Если ты уйдёшь — я не остановлю. Но, чёрт побери... я не хочу снова выживать без тебя.