Последний свет Вилледора

Звон в ушах постепенно стих, сменяясь глухой и давящей тишиной. Эйден попытался открыть глаза, но резкая боль пронзила все тело. Он лежал на чем-то жестком, холодном, ощущая под собой грубые неровные камни. В воздухе висел едкий запах дыма и чего-то гниющего. Знакомый аромат разрушенного города, пропитанный смертью и страданиями. Тело ныло от боли, словно его избивали целую вечность. Эйден ничего не видел - полная, непроницаемая тьма окутывала сознание. Паника, холодная и вязкая, медленно разливалась по венам, вызывая болезненные спазмы в сердце, которое кровью обливалось от страха. Последнее, что он помнил, – взрыв, оглушительный рев и Хакон, исчезающий в клубах дыма, оставляя его одного среди воющих тварей, жаждущих отведать теплую плоть. Предательство - горькая, кислая горечь этого слова жгла горло, затрудняя дыхание. Он был брошен на верную смерть так легко и бездумно, словно его жизнь не имела никакой ценности. Вынырнув, словно из-под толщи воды, Эйден пришел в себя. Он слышал приглушенные голоса, собственные стоны, тихое звяканье чего-то металлического, а затем по всему телу пробежала болезненная волна, которая заставила стиснуть зубы и чуть ли не выть во все горло. Его силой прижали к холодной ровной поверхности, держали так крепко, что не было ни шанса сдвинуться с места. Перед глазами все по-прежнему темно. Громкий крик перешел на хриплый и едва слышный шепот - мольбу о том, чтобы его отпустили. Эйден и сам не мог понять, почему настолько слаб и не может дать отпор, но он с точностью мог сказать о том, что ему очень страшно, как тогда, в детстве, когда он был совсем маленьким и беззащитным ребенком. Складывалось ощущение, будто его режут ножом. Он чувствовал, как что-то острое в области живота расщепляет тонкий слой кожи, а затем углубляется внутрь. Это адски больно. Дыхание сбивается, его бросает то в жар, то в холод. Он перестал сопротивляться. Тело непроизвольно обмякло, разум, казалось, утекал куда-то абсолютно далеко. Но внезапно по щеке кто-то резко ударил. — Малыш, ты меня слышишь? — Хакон? Эйден медленно произнес то самое имя, что теперь вызывает только неприязнь и разочарование. Колдуэлл, как дурак, в очередной раз повелся на сказки Хакона об идеальной жизни. То, что, покинув город, их жизни изменятся в лучшую сторону и все станет иначе. Но сложилось все так, что при первой же возможности Хакон снова бросил его, попытавшись сбежать. — Ты только не волнуйся, все в порядке. — Я ничего не вижу. Что происходит, черт возьми! — У тебя осколок из брюха торчал, поэтому так больно, но Кристи все решила. Жить будешь. Эйден не получил конкретного ответа и потянулся рукой к глазам, пытаясь понять, что не так. Но его руку перехватили. — Я что, ослеп?! — В какой-то степени да, но через некоторое время зрение вернется. Не переживай. Девушка, которую, как он догадался, звали Кристи, устало вздохнула и поспешила вмешаться в разговор. — Эйден, у тебя есть высокие шансы вернуть зрение. Но есть риск осложнений, которые могут привести к серьезным последствиям. Но помни, все не так плохо. Я обработала раны, удалила мелкие осколки и тщательно промыла. Сделала все, что могла. — Как долго нужно ждать, чтобы зрение хоть немного вернулось? — Я не могу ответить на этот вопрос. У Эйдена отобрали самое важное, словно лишили рук и ног, и теперь он чувствовал себя как обуза для всех: не в состоянии самостоятельно справиться с базовыми потребностями, не говоря уже о том, что вокруг ходят мертвые твари, которые так и ждут, когда ты потеряешь бдительность и тут же нападут. Он не знал, как жить дальше, но все же не терял надежду на лучшее и не унывал. Нет, конечно, в данный момент Колдуэлл чувствовал себя хуже куска дерьма, но все же радует, что он хотя бы остался живой. Пока сложно сказать, хорошо это или плохо. Возможно, смерть без страданий была бы лучшим исходом. Раздался хриплый и тяжелый голос Фрэнка, который, перед тем как что-то сказать, прокашлялся. Отвратительный запах перегара бил прямо в нос, вынуждая поморщиться. — Не хочу язвить, но ты сам виноват в случившемся, Пилигрим. Так что пожинай плоды. — Я не нуждаюсь в твоих нравоучениях, особенно сейчас, Фрэнк. Так что можешь не утруждать себя и не говорить о том, какой я ублюдок, что бросил всех и сбежал. — То-то же, а теперь убирайся отсюда! Не переношу присутствие предателей, от которых за версту несет гнилью. Эйден усмехнулся самому себе. Он не считал себя ужасным человеком или что-то в этом роде, потому что есть люди намного хуже, а Колдуэлл всего-навсего хотел спокойной жизни, поэтому так стремился обрести свободу от всего произошедшего с ним, что так терзает душу столько лет. Воспоминания продолжают причинять боль, и всему виной этот город. Он словно душит, издевается и пытается сделать еще больнее. Эйден всю жизнь прожил в развалинах сломанной жизни, пытался наладить все, исправить. Найти сестренку, но судьба снова ставит подножку, а затем смеется прямо в лицо. Судьба у него и без того незавидная, так еще и вдобавок ко всему он чертовски привязался к этому несчастному Хакону, что так изводит его бедную душу. Эйден и сам не понимал, что такого нашел в каком-то мужике, что весьма старше него, но так или иначе, он шел у него на поводу практически всегда, поэтому прощал, даже когда было адски больно. Окончательно раскинув, Колдуэлл поднялся на ноги, ощущая, как рана тянет и вызывает неприятное покалывающее ощущение. Сейчас он представлял, как под молчаливое сопровождение все смотрят на него как на идиота, но отчасти ему было абсолютно плевать. С трудом покачиваясь из стороны в сторону, он попытался сориентироваться, но в голове засела дурная мысль о том, что куда бы Эйден ни пошел, везде ему не рады, да и к тому же найти дорогу самостоятельно он не в силах. Это ужасное чувство беспомощности… Через несколько секунд его талию обняла дружеская рука, нежно поглаживая. Затем раздался звонкий голос Хакона. — Я помогу. — Уже помог. — Можешь сколько угодно поливать меня помоями, но сначала нам нужно найти тебе ночлег. — Сделай одолжение, отведи меня на растерзание мертвецам, я буду благодарен. — Ничего не обещаю, но я постараюсь. — Уж постарайся. Эйден брел по узкому коридору, спотыкаясь о различный хлам и задевая стены, которые тянулись по обеим сторонам. Хакон продолжал что-то тихо бубнить себе под нос, но руку с талии так и не убрал, крепко сжимал, будто боялся, что если отпустит, то Колдуэлл убежит при первой же возможности. Но вот досада, если и убежит, то только до первой преграды. — Ты хоть что-нибудь можешь сделать нормально?! Я уже все кишки себе отбил. — Прекрати бормотать. — Это все из-за тебя. — Что именно? — Все! Начиная с того, что это была твоя идея идти через туннель. А потом ты просто сбежал, как последний трус! — Завязывай кричать, на тебя уже все смотрят. — Да мне плевать! Пускай знают, какой ты ублюдок. — Как успокоишься, позовешь. Эйден вдруг осознал, что остался один. Хакон просто ушел, снова оставив его? Он пытался прислушаться к тишине, понять, где находится, но все бесполезно. В голове просто каша, он искренне не понимал, что ему делать и куда идти дальше. Ему больше не хотелось язвить, показывать обиду, ведь это перестает обретать хоть какой-то смысл. Перед таким человеком, как Хакон, бессмысленно распинаться о чем-либо, потому что его интересует только собственное благополучие и выгода во всем. — Не надоело наступать на одни и те же грабли, малыш? Ты что, мазохист? — Я уж было подумал, что избавился от твоего нелепого присутствия. — Я понимаю, что тебе больно, но ты сам добровольно идешь за мной, понимая, чем все закончится. Что тобой движет? — Я не хочу с тобой разговаривать. Колдуэлл шел, плотно сжав губы. Он осторожно переставлял ноги, вытянув руку вперед. Это помогало ему не врезаться в стены и людей на пути. Он чувствовал себя выжатым, совершенно обессиленным, как эмоционально, так и физически. Говорят, сон лечит, вот Эйден это и проверит, ведь теперь у него полно свободного времени, конечно, если не произойдет какая-нибудь нелепость в виде стаи трупаков на его пути. Без зрения он как новорожденный котенок, который еще не разлепил глаза, а уже скитается и ищет приключений. — Далеко собрался? — Отвали. — Сам отвали. — Что ты ко мне пристал. — Хочу помочь. — Ах, раз хочешь помочь, то свали куда подальше или хотя бы замолчи. — Как жаль, а я хотел рассказать одну интересную историю про свою бывшую. — Какой же ты озабоченный… — Ну, я хотя бы не девственник, малыш. — Как уместно сейчас разговаривать об этом, ты просто гений! Умеешь поддержать в трудной ситуации. — Пойдем уже. Они шли молча уже черт знает сколько времени, на секунду Эйдену даже показалось, что он действительно сейчас выведет его на улицу и даст пинка под зад, насмехаясь, но все оказалось иначе. Здесь было некомфортно и тесно, пахло сыростью и плесенью. Доски на полу то и дело скрипели от каждого шага, что только больше вводило в тоску из-за того, что это не какой-нибудь комфортный ночлег со всеми удобствами, пускай даже минимальными, а ветхая крошечная хибара, которая могла развалиться от того, что ветер слегка подует. Хакон усадил его на что-то жесткое и похлопал по плечу. — Принимай апартаменты. — Чудесно… Вязкое и странное чувство обиды на весь мир затаилось в глубине души. Разве этого он заслужил после всего, что он сделал для этих людей? Эйден не понимал, поэтому злился и хотел разнести все к чертям, чтобы выплеснуть все эмоции наружу, в кои-то веки. — Обещай, что выполнишь одну маленькую просьбу, если со мной что-то случится? — Малыш, не раскисай. Ты обязательно поправишься. — Пожалуйста, послушай меня хоть раз в жизни, я что, так много прошу? — Ладно, говори. — Мия оказалась не моей сестрой, но все равно она была самым близким и дорогим мне человеком. Помнишь, где мы ее похоронили? — Эйден… — Так вот, если у тебя все-таки осталась хоть капля совести, то выполни мою просьбу и закопай меня рядом с ней. — Хватит нести чушь, что с тобой может случиться?! — Действительно, что со слепым человеком может случиться в наше время… — Ложись спать, Эйден. Дверь захлопнулась, и он остался один наедине со своими темными мыслями, без целей на будущее, без надежды на лучшее. Так Колдуэлл и уснул, свернувшись калачиком на чем-то отдаленно похожем на койку. Ночь выдалась тревожная из-за воя зараженных и пронизывающего ветра. Да и к тому же, крыша протекала, поэтому периодически приходилось менять положение, чтобы капли не падали прямо на лицо. Доски, на которых он лежал, уже насквозь промокли, а рваная тряпка, которая служила одеялом, уже давно лежала на полу, потому что от нее невыносимо пахло чем-то поистине мерзким. Спать больше не хотелось, голова гудела, все тело ныло. Рана, что так невыносимо зудела, навязчиво заставляла думать о том, что прямо под кожей сотня червей, которые копошатся и не могут выбраться. Эйдену хотелось разорвать швы, избавиться от них, лишь бы почувствовать облегчение. Спасибо на том, что глаза не беспокоили, только легкое сдавливание из-за тугой повязки. Ему хотелось снять ее, чтобы убедиться, что зрение вернулось, но он понимал, что это невозможно, по крайней мере сейчас. Нужно время, чтобы свыкнуться со всем происходящим, принять все как есть и просто ждать, ведь время действительно лечит. Эйден не знал, спал ли он несколько часов или же уснул всего на несколько минут, а затем проснулся, ощущая себя изрядно уставшим и безумно голодным. Здесь по-прежнему было холодно и неприятно, но это ушло на второй план, потому что спазмы в желудке вынуждали немедленно чем-нибудь перекусить, хотя бы одним несчастным сладким батончиком. Колдуэлл размышлял над тем, как чертовски нелепо будет выглядеть, когда выйдет из этой халупы, а затем начнет биться головой о каждую стену, потому что он еще не научился ориентироваться вслепую. Но вместе с размышлениями пришло и разочарование, как в себе, так и в тех, кто его окружает. Люди здесь теперь его ненавидят больше, чем зараженных, а все из-за того, что на «Рыбий глаз» напали, и Эйден это прекрасно видел, но все же предпочел бежать вместе с Хаконом. Это место, где когда-то кипела жизнь, теперь было пустынным и разрушенным. Большинство выживших понесли тяжелые утраты. Фрэнк ополчился на Эйдена, как на последнего предателя, и заставил всех остальных думать также. Поэтому сейчас Колдуэллу так тревожно покидать это маленькое безопасное место. На улице шумели деревья, вдалеке раздавались тихие, но звонкие звуки взрыва, а затем крики людей, в общем, все как обычно, ничего нового и интересного. Запах плесени перестал так резко бить в нос, то ли от того, что он уже принюхался, или из-за того, что нос напрочь заложило. Это плохо, ведь заложенный нос - первый признак болезни, а болеть он не хотел, только не сейчас, когда и так все печально. Громко вздохнув, Эйден встал на ноги, а затем выставил руки вперед, ощупывая каждый предмет, что ему попадался: пустая бутылка, гаечный ключ, какой-то журнал и еще много ненужного хлама. Обреченно качая головой из стороны в сторону, Эйден внезапно для себя осознал, что если сейчас не сходит в туалет, то обоссытся прямо здесь и сейчас. Этот исход не симпатизировал, поэтому без лишних раздумий он толкнул дверь, выходя наружу. К удивлению, похоже, уже встало солнце, ведь теплые лучи приятно грели озябшую кожу, а недавно бушевавший ветер утих. Колдуэлл не понимал, куда идет, но тем не менее продолжал идти. — Я же велел тебе никуда не ходить без меня. Ты что, забыл? — Ты меня караулил? Эйден никогда прежде не испытывал такой радости при виде Хакона. Он едва сдерживал улыбку, удивляясь своему искреннему восторгу по отношению к этому наглецу. — Ну, в общем-то, нет, я только пришел. — Если честно, то мне нужно… — Не можешь найти дорогу обратно в домик? Мужчина не реагировал на его слова. Эйден несколько минут пытался донести до собеседника свою просьбу, но тот оставался глух и слеп. Создавалось впечатление, что он не слышал его и не понимал, что ему нужно в другое место. — Я о другом, Хакон. — О чем же? — Пока до тебя дойдет, я несколько раз успею обоссаться. Веди меня куда угодно. За куст, за дерево. Только не здесь! — Ладно, ладно, успокойся. Рядом есть подходящее местечко. Хакон фыркнул, а затем крепко сжал его руку и потащил вперед. Шли они недолго, и уже через несколько минут Хакон резко остановился, развернул Эйдена и слегка толкнул вперед. — Вокруг кусты. Приличное местечко для уединения. — Отвернись. — Я? Ну ладно. Постою тут. Послушаю, как соловьи поют. Эйдену хотелось провалиться сквозь землю. Он пытался сосредоточиться на том, чтобы поскорее закончить это дело, но не мог из-за того, что всего в нескольких метрах стоит Хакон и, вероятно, ухмыляется. — Я все. — Серьезно, для слепого парня ты неплохо целишься. Кроссовки почти не пострадали. — Заткнись, Хакон… Дорога обратно к домику прошла в напряженном молчании, прерываемом редкими саркастическими комментариями Хакона. Пилигрим шел, сжимая кулаки и мечтая о моменте, когда снова сможет все делать самостоятельно и не выслушивать этот нескончаемый бред. — Мы пришли. — Наконец-то, я уж подумал, что ты меня кругами водишь. Плюхнувшись на единственный стул у стола, Хакон с наслаждением вытянул ноги и лениво осматривал захламленное пространство. Его взгляд скользнул по обрывкам старых плакатов, старой грязной кружке, под которой виднелось что-то неестественно яркое, выбивающееся из общего хаоса. Хакон наклонился, отодвинул кружку и, вытащив журнал, присвистнул от увиденного. Потрепанный порножурнал. Обложка не оставляла сомнений: пышные формы, вызывающая поза, томный взгляд из-под накладных ресниц и минимум ткани, прикрывающей все прелести. На лице Хакона медленно расплылась широкая, довольная ухмылка. Он поднял журнал так, чтобы Эйден, если бы видел, мог оценить находку, чего, конечно, не произошло. — Ну и ну. — Что там? — Оказывается, Фрэнк тот еще ценитель прекрасного. — О чем ты? — Все эти вещи из его комнаты, и я нашел один очень интересный журнал. Ты когда-нибудь видел порножурналы? Прямо учебное пособие по анатомии, только веселее и приятнее. Хакон бросил короткий взгляд на Эйдена, сидевшего на кровати с мрачным выражением лица, и потом снова на журнал, на ухоженную, сияющую кожу и неестественно большие груди модели. Контраст был настолько комичен, что он не смог сдержаться и громко рассмеялся. — Знаешь, глядя на этот шедевр и потом на тебя, сидящего тут, как выжатая тряпка, я начинаю понимать Фрэнка. Мир жесток и несовершенен. Иногда хочется взглянуть на что-то более прекрасное. — Я не читал такие журналы, но, судя по твоим описаниям, я представляю, насколько это мерзко выглядит. — Что ревнуешь, малыш? Эту неловкую беседу прервал грохот входной двери, которая со скрипом распахнулась, впуская Фрэнка, который стоял на пороге, шатаясь во все стороны. Его лицо было багровым, глаза мутными и зловещими, а в руке он сжимал полупустую стеклянную бутылку, которую тут же выронил. — Ублюдки! Я же сказал свалить вам на хер отсюда! — Фрэнк, успокойся. Ты пьян в стельку. Хакон медленно встал со стула, лицо стало каменным, веселье мгновенно испарилось. Эйден, почувствовав опасность, инстинктивно поднялся с кровати, пытаясь сориентироваться на звуки. — Ты с ним, предатель! Все из-за вас! Если бы вы тогда не свалили, то жертв было бы меньше… — Остынь, мужик! Мысль, оборванная яростью и болью, перешла в действие. Фрэнк, забыв про Хакона, с рыком бросился на Эйдена. Он был пьян и неуклюж, но ярость придала ему силы. Колдуэлл, не видя атаки, лишь услышал тяжелые шаги и хриплый рев, направленный прямо на него. Он попытался отшатнуться, но было слишком поздно. Грубый кулак Фрэнка, не целясь, со всей дури врезал Эйдену прямо в живот, чуть ниже солнечного сплетения – туда, где под слоями бинтов скрывалась недавняя, еще не зажившая рана. Воздух вырвался из его легких со стоном, больше похожим на предсмертный хрип. Острая, невыносимая боль вспыхнула, мгновенно распространившись по всему телу. Он сложился пополам, как подкошенный, руки инстинктивно схватились за живот. По лицу разлилась мертвенная бледность, выступил холодный пот. Хакон резко, почти грубо, отшвырнул Фрэнка. Пьяный мужчина отлетел к столу, с грохотом опрокинув его со всем содержимым. — Тронешь его еще раз, и я сломаю тебе руку, старик! — Сенсация века! Неужели ты решил заступиться за свою шавку, что так покорно бегает везде за тобой? А я-то думал, что он нужен тебе только для выполнения всех твоих прихотей. Хакон не стал отвечать. Резко развернувшись, он присел перед Эйденом, который все еще был бледный как полотно, с прерывистым, хриплым дыханием. — Не могу, дай мне минутку… — Нужно идти. Он практически тащил Эйдена к двери, игнорируя бессвязное бормотание и проклятия Фрэнка, который пытался подняться среди разбросанного хлама. Эйден, стиснув зубы от боли при каждом шаге, едва переставлял ноги. Как только они выбрались на улицу, атмосфера вокруг словно перестала быть такой напряженной и опасной. — Нужно отвести тебя к Кристи, она осмотрит рану. — Он прав, я все испортил. Я предал их доверие. — В этом городе каждый сам за себя. Это единственное правило, которое работает в этом аду. — Не хочу здесь больше оставаться. — Ну и куда ты пойдешь? Может, к зараженным - они хоть не будут читать нотации о доверии. — Почему я не прикончил тебя раньше, Хакон? Глядишь, и проблем было бы меньше. — Наверное, потому что я такой обаятельный? Ладно, я отведу тебя в безопасное место, но не вздумай терять сознание - тащить тебя мертвым грузом мне совсем не хочется, я уже не в той форме. Эйден ненавидел Хакона в этот момент. Но еще больше он ненавидел себя за то, что этот циничный человек был его единственной нитью к выживанию. Дорога к убежищу казалась минным полем, каждый неверный шаг приносил уйму проблем, а все из-за того, что Хакон даже не удосужился проявить хоть каплю заботы о своем товарище, который тащился по улице, как слон в посудной лавке. Обстановка вокруг давила на мозг. Слишком много звуков вокруг, и Эйден не мог понять, с какой стороны они доносятся, поэтому каждую секунду вертел головой, чтобы уловить каждый шорох. Раньше все казалось таким безнадежным и тусклым, без капли проблеска надежды на лучшее. Но, как оказалось, все может быть еще более паршиво, чем когда-либо. Жизнь - та еще подлянка, подкинет сюрприз, а ты потом расхлебывай как хочешь. Колдуэлл и с этим смирился, поэтому сейчас он не выглядел беспомощным, скорее просто загнанным в угол обстоятельствами. Ему одновременно хотелось поддержки и в то же время остаться одному, чтобы разлагаться в собственных размышлениях о жизни, о будущем. В такие моменты он думал о том, как бы все сложилось иначе, если бы не было никакого вируса, который превращает людей в озлобленных мертвецов. — Ты специально все задеваешь, чтобы всю нечисть в округе сюда согнать? — Какой ты остроумный. Эйден стиснул зубы. Гнев, горячий и знакомый, кольнул под ребра, но сил на ответную колкость не было. — Без меня ты до заката не протянешь, малыш. Ни на минуту не расслабляйся - это не совет, а констатация факта. — А как насчет совета понести меня на руках? — Может, тебя еще и в щечку поцеловать? — Только после свадьбы. — Тоже мне цаца! Они двинулись дальше. Эйден пытался копировать шаги Хакона, его умение сливаться с тенями, но тело не слушалось. Каждый камень под ногами казался огромной преградой. В ушах звенело от напряжения и усталости. Мерзкий запах затхлости и чего-то разлагающегося резко ударил в ноздри, заставляя моментально остановиться, еще сильнее сжимая руку Хакона. — Расслабься. Это всего лишь гора трупов за углом. Стандартный пейзаж. Так что не нервничай, малыш. Или запах смерти для тебя в новинку? — Мне кажется, за нами кто-то следит. — За нами? Я бы заметил. Сегодня я твои глаза и уши. Так что расслабься и доверься профессионалу. — Я уверен. — Я тоже. Доверься мне. — Вот только не надо! После этой твоей фразы «доверься мне» обязательно случается какая-то беда! Как по расписанию! — Почти пришли. Кстати, я удивлен, что ты за всю эту увлекательную прогулку так и не спросил, куда, собственно, мы идем. — Мне плевать. — Даже если я скажу, что привел тебя прямиком в лапы к Хуану? — Хакон наклонился чуть ближе, его голос стал значительно тише. — Он тут недалеко, знаешь ли. И очень хочет с тобой... поговорить. — Не смешно. — Знаешь, он пускает про тебя весьма интересные слухи, наш дорогой Хуан. Эйден нахмурился, невольно заинтересованный, рассуждал над тем, что же такого этот старый озабоченный идиот мог про него говорить. Он, конечно, понимал, что Хакон, возможно, дразнит его нарочно. Как всегда… — О чем ты? — О том, что ты, как бы это помягче... любишь строить из себя недотрогу. Будто бы отбиваешься, а сам только и ждешь, когда кто-то сильный прижмет тебя покрепче. Говорит, что ты даже аж задышал громче, когда он тебя к стенке припер. Интересная реакция, да? — Да не было такого! — Конечно, конечно, малыш. — Кто тебе это вообще рассказал?! — Да вот, только что придумал. — Ну ты и козел! Так и знал, что это снова твоя дурацкая шутка. — Ну, повелся же. Колдуэлл легонько толкнул товарища в плечо, нахмурив брови от напряжения. На самом деле, он бы не хотел, чтобы про него ходили такие мерзкие слухи, потому что это звучит так пошло и грязно, что самому на душе становится неприятно. Самое трудное осталось позади, последние несколько преград в виде домов не были проблемой, но все же Эйден раскис и превратился в подобие амебы, которая с трудом передвигается на своих двоих. Хакон распахнул перед ним дверь, приглашая войти внутрь. Атмосфера казалась знакомой, но он все никак не мог вспомнить это место, этот приятный цветочный аромат, который так ласково витал в воздухе. — Ну и куда ты меня привел, гений. — К девочкам. — Ты же сам знаешь, что они будут недовольны моим присутствием здесь. — Я договорюсь. — Оставишь меня тут одного на съедение этим прекрасным дамам? — Хочешь, чтобы я остался? — Не льсти себе, я все еще не простил тебя за то, что ты сделал со мной, и вряд ли когда-нибудь смогу это сделать. — И как мне заслужить твое прощение, принцесса? Эйден удрученно вздохнул, покачивая головой, а затем стал искать удобное место, чтобы наконец присесть и перевести дух. Все жизненные силы слова высосали, оставив обмякшую бесполезную оболочку. Ему хотелось немного подремать, затем привести себя в порядок, найти что-нибудь съестное, а после подумать над тем, как бы поскорее поправиться и избавиться от недуга, который заставляет его чувствовать себя бесполезным. Вспоминая первую встречу с девочками, он невольно улыбнулся, представляя, как они будут кричать на Хакона за то, что тот привел его сюда без предупреждения. Их можно понять, ведь это личная граница, в которую он так бесцеремонно уже в который раз врывается и переворачивает все с ног на голову. К тому же, Колдуэлл своим присутствием подвергает всех опасности, ведь он как магнит для неприятностей. — Раз ты не захотел, чтобы тебя подлатала Кристи, — голос Хакона, грубый и неожиданно близкий, заставил Эйдена вздрогнуть. Он даже не слышал, как тот подошел. — Значит, это придется сделать мне. Эйден машинально потрогал бок под грязной кофтой, не ощущая ничего особенного, кроме слегка влажной ткани. — Я вроде в норме. — У тебя вся кофта в крови из-за раны, дурень. — Серьезно? — удивился он с искренним недоумением. — Мне даже не больно. — Шок - великая штука. Маскирует многое. Хакон уже стаскивал с себя рюкзак и рылся в нем, вытаскивая сверток с какими-то тряпками и бутылку с мутной жидкостью. Эйден вздохнул, покорившись неизбежному. С дрожащими от слабости руками он стал стягивать пропитанную потом и кровью кофту. Каждое движение отзывалось глухой болью в боку и спине. Под ней оказалась старая серая футболка, тоже пропитанная кровью в районе правого бока, чуть ниже реберной дуги – не прямо под солнечным сплетением, но достаточно близко, чтобы любое глубокое дыхание было мучительным. Хакон, сбросив свою куртку и закатав рукава свитера до локтей, подошел вплотную. Его пальцы, сильные и ловкие, несмотря на шрамы и грязь под ногтями, начали осторожно, но без лишних церемоний отдирать прилипшие к ране бинты. Старые, грязные, пропитанные запекшейся и свежей кровью полосы ткани отходили с противным чавкающим звуком, обнажая то, что скрывалось под ними. Колдуэлл невольно зажмурился, ожидая боли, но чувствовал лишь отдаленный дискомфорт и жжение. — Дело, малыш, хуже некуда. Швы разошлись основательно. Видимо, когда тебя тот ублюдок ударил, или когда ты по городу кувыркался. Кожа вокруг зияющего, воспаленного разреза была красной, горячей на ощупь и отечной. Из самой раны сочилась мутная жидкость с прожилками крови. Зрелище не из приятных, но бывало и хуже. — Все настолько плохо? — Нужно срочно зашивать. — Не нужно! Само заживет. Просто перевяжи потуже. Хакон проигнорировал и принялся раскладывать на чистом обрывке брезента содержимое своего свертка: слегка поломанные, но острые на вид ножницы, толстую иглу, катушку, ту самую бутылку с мутной жидкостью, пахнущую спиртом и чем-то травяным. — Сиди послушно и не дергайся. Будет больно - кричи, разрешаю. — Ты уверен, что сможешь это сделать самостоятельно? — Я не первый день живу, разберусь. Эйден, бледный как покойник, крепко сжал кулаки. Он откинулся, упираясь спиной в стену, и зажмурился, повторяя про себя одни и те же слова: «Не показывай слабость. Не доставляй ему удовольствия». — Глубоко вдохни и не выдыхай, пока я не скажу, — скомандовал Хакон. Его пальцы, теперь холодные и влажные от спиртового раствора, легли на кожу живота Эйдена, рядом с раной, прижимая ее. Нестерпимое, разрывающее жжение ворвалось в рану, заполнило все сознание. Хакон лил спиртовой раствор прямо в зияющее, воспаленное отверстие, вымывая гной, грязь, запекшуюся кровь. Эйден вжался в стену, его тело напряглось до дрожи. Губы сжались в белую нитку, зубы стиснулись так, что челюсти заныли. Он впился в комок тряпки зубами, пытаясь заглушить крик, рвущийся из горла. Слезы выступили на глазах сами собой, против воли. Боль была нечеловеческой, но он держался. Его тело выгнулось в немом рывке, а затем он окончательно сломался… Сдерживаемая ярость, страх, унижение, адская боль – все это слилось в один бессловесный стон. Он не кричал, а всхлипывал. Глухо, жалко, по-детски бессильно. И прежде чем он осознал, что делает, его голова, ища хоть какую-то точку опоры, хоть какое-то спасение от этого кошмара, уткнулась в плечо Хакона. Лоб прижался к грубой ткани его свитера, к горячей, потной коже под ней. Следующий сдавленный, полный слез всхлип вырвался прямо в шею мужчине, влажный и предательски громкий в тишине. Эйден ненавидел себя в этот момент сильнее, чем когда-либо. Ненавидел свою слабость, неспособность терпеть. Ненавидел то, что ищет хоть каплю утешения и защиты от этого человека. Это было невыносимо унизительно. Хакон замер. Его рука с бутылкой остановилась на мгновение. Было легкое оцепенение. Крайне недолгое. Затем пальцы, державшие Эйдена за бок, сжались чуть сильнее - не больно, а скорее фиксирующе, и он продолжил лить. Быстрее, но без лишней жестокости. Просто работа, которую нужно сделать. Его плечо оставалось неподвижной опорой для уткнувшегося в него лица, пока жгучая жидкость делала свое грязное дело. Когда этот страшный этап промывки закончился, и Хакон отставил бутылку, чтобы взять иглу, он напряженно выдохнул, понимая, что это только начало. — Потерпи еще чуток. И слезы утри, а то захлебнешься, — голос был грубым, но без привычной ядовитости. Игла, смоченная в том же спирте, блеснула в тусклом свете. Холодный металл коснулся воспаленного края раны. Эйден снова вжался в его плечо, сжимая тряпку до побеления костяшек, готовясь к новой волне боли, но уже молча. Холодное прикосновение иглы было лишь предвестником. Когда острая сталь вонзилась в плоть, протягивая за собой грубую нить, Эйден вздрогнул всем телом, как от удара током. Глухой стон снова вырвался наружу. Он чувствовал, как игла рвет ткани, как натягивается, стягивая края. — Тише, малыш, не скули, — прошипел Хакон, его дыхание было горячим и ровным прямо над ухом Колдуэлла. Пальцы, сжимающие кожу у раны, не дрожали. Движения были быстрыми, резкими, но удивительно точными для такой импровизированной операции в полутьме. Запах Хакона - пыль, пот, металл оружия - смешивался с резким духом спирта и крови, заполняя все его существо. Это было единственное, что не давало Эйдену рухнуть без сознания. — Вот и все. Самое главное сделано, — голос Хакона прозвучал чуть тише, напряжение в нем немного спало. Эйден услышал, как ножницы щелкнули, отрезая нить. Но облегчения не наступило. Пальцы мужчины снова коснулись его кожи, теперь уже нанося на свежие швы какую-то густую, дурно пахнущую мазь. Прикосновение было грубым, но не причиняло новой острой боли – только жжение и леденящий холодок. — Эта дрянь воняет хуже, чем трупак, но гной вытянет отлично. Хакон начал накладывать новые чистые бинты. Сначала прижал к ране пропитанный мазью кусок ткани, затем стал туго бинтовать вокруг торса, стягивая повязку так, что Эйдену на секунду стало трудно дышать. — Не так туго. — Сам решу, — возразил Хакон, завязывая концы бинта крепким узлом на спине. Затем он отодвинулся, вытирая окровавленные руки о тряпку. — Готово. Теперь можешь ныть в свое удовольствие. Или спать. Рекомендую второе. Боль не ушла. Она превратилась в глубокую, пульсирующую, огненную тяжесть под повязкой, отдающую в спину и грудную клетку. Но острые, рвущие сознание пики стихли. Он все еще сидел, сгорбившись, лоб больше не упирался в плечо Хакона, но оставался опасно близко к нему. Дыхание было прерывистым, поверхностным. — Спасибо, — прохрипел он неожиданно для себя. Слово вырвалось тихо, против воли. Хакон, уже упаковывающий свои жуткие инструменты обратно в сверток, замер на секунду. Он фыркнул, но на этот раз звук был скорее усталым, чем презрительным. — Не благодари. Просто не хочу тащить твой труп через весь Вилледор. — Я так и подумал. — Пойду осмотрю периметр. Не помирай, пока меня нет. Эйден не ответил. Он слышал, как Хакон шевельнулся, шаги затихли у выхода, как скрипнула дверь. Тишина, теперь нарушаемая только потрескиванием лампы, снова накрыла сполна. Вместо облегчения пришло опустошение. Он был разбит - физически, морально. Обездвижен болью и этой проклятой зависимостью от человека, которого ненавидел больше всего на свете. Колдуэлл осторожно попытался прилечь на бок. Каждое движение было пыткой. Когда он наконец устроился, подложив под голову свернутую куртку, слезы снова навернулись на глаза – уже не от боли, а от горечи. Запах Хакона напоминал об унизительной близости, о том, как Эйден искал спасения у источника своей боли. Он уткнулся лицом в грубую ткань куртки, пытаясь заглушить рыдание, которое снова подкатывало к горлу. Снаружи донесся отдаленный протяжный вой зараженного. Его вырвало на поверхность сознания не постепенно, а резко, как удар током. Причиной стал голос. Громкий, пронзительный, женский, переходящий в визгливую истерику. — Хакон, ты с ума сошел окончательно?! Это не гостиница! Ты притащил его сюда в прошлый раз, чуть не подвел под удар всех нас. — Он ранен, Сара. Куда мне его было девать? На съедение мертвецам? Или сразу скинуть в канаву? — А нас ты не забыл спросить для начала?! Наш дом, наши правила! Ты врываешься, как ураган, со своими проблемами, переворачиваешь все вверх дном, а мы потом расхлебываем! За ним охотится пол-Вилледора. Ты подумал о нас хоть на секунду?! — Думал, что вы не бросите своего. Даже такого… Он переночует денек, отлежится и уйдет. Никто не узнает, что он был здесь. Я лично прослежу за этим. — Ты всегда так говоришь, а потом за вами уже полгорода гонится! — На этот раз все пройдет безупречно, обещаю. — Ты просто невыносим! Тяжелые, уверенные шаги стремительно приближались к Эйдену, и тот замер, притворяясь, будто спит. Он чувствовал на себе взгляд, словно физическое прикосновение - липкое и оценивающее, снимающее все слои притворства. — Прикидываться мертвым - стратегия так себе, — голос прозвучал прямо над ухом, низкий, хрипловатый от недосыпа, лишенный привычной колючей насмешки. — Особенно когда дышишь, как паровоз на подъеме. Открывай глаза. Покажи, что ад тебя пока не принял. Продолжая играть спектакль до последнего, Эйден молчал и не шевелился, чтобы всем видом показать, что Хакон не прав и он действительно спит и не слышал никакой ссоры, которая произошла несколько минут назад. Он делал это, потому что не желал влезать в очередной конфликт, который ни к чему не приведет. Даже если бы Хакон не смог достичь согласия с Яной и Сарой, он бы молча ушел. Пусть все идет своим чередом — ему надоело бороться с течением. Но даже после такого тотального игнорирования Хакон не унимался, а сделал нечто неожиданное для его язвительной персоны. Он не стал грубо дергать, не засыпал колкостями. Просто опустился на корточки рядом, его колено уперлось в холодный пол, который тут же проскрипел. Эйден почувствовал его близость – этот необычный запах тела, от которого он всегда дуреет и понять не может почему. Медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, Эйден повернул голову. Он попытался сглотнуть, но горло скрипело, как несмазанные петли. Ни звука не вышло. Только беззвучное движение кадыка. Хакон проследил за каждым движением, медленно сканируя и раздумывая. Его взгляд скользнул к иссохшим губам товарища, к напряженным мышцам шеи. Он тихо хмыкнул и поднялся. Затем направился к столу, где стояла бутылка воды. Звук наливаемой в жестяную кружку воды был громким в тишине. Через несколько минут Хакон вернулся, снова опустившись на корточки. В его руке была полная кружка. Он не сунул ее Эйдену. Просто поднес к его рту, держа крепко. Эйден поднял дрожащую руку, но пальцы плохо слушались. Они скользнули по холодному металлу, не в силах ухватить надежно. Он боялся уронить, расплескать драгоценную воду, в которой сейчас так нуждался. Хакон не отдернул руку. Его собственная ладонь – широкая, шершавая, с мозолями и старыми шрамами – легла поверх дрожащих пальцев Эйдена, обхватывая их и кружку вместе. Он приник к краю. Первый глоток. Ледяная волна по пересохшему горлу. Жжение и одновременно облегчение. Он пил жадно, но рука Хакона, сжимающая его пальцы, не давала хлебнуть слишком много. Вынуждая к крошечным, мучительным глоткам. Вода текла по подбородку, капала на грудь. Хакон по-прежнему держал, пока последняя капля не исчезла. Потом резко отпустил, встал. Кружка грохнулась о пол где-то сбоку. — Ну вот. Первый шаг к воскрешению сделан. Теперь осталось не сдохнуть до завтра. — А ты, я смотрю, только этого и ждешь. После короткого, но такого приятного сна, Эйден чувствовал себя менее паршиво, даже появились силы, чтобы встать и перекусить тем, что приготовил Хакон, пока он был в отключке. Правда, еда была ужасная на вкус и запах, но иного выбора, кроме как все съесть, у него не было, нужно же откуда-то брать энергию. После плотного ужина ему невыносимо захотелось покемарить еще несколько часов, желательно на чем-то мягком и удобном, под чистым и приятно пахнущим одеялом. Но, к великому разочарованию, никаких царских удобств Эйдену не предоставили. Вместо матраса на полу лежало не первой свежести одеяло с запахом машинного масла, подушки и вовсе не было, а одеяло заменяла легкая простынь в цветочек. Но он и не жаловался, потому что привык к постоянному дискомфорту во всем. На грани сознания он слышал, как девочки что-то задорно обсуждали между собой, тихо посмеиваясь, а затем Колдуэлл словно упал с обрыва. Вокруг холод, рука под головой затекла так, что он с трудом мог ей шевелить. Сколько прошло времени, он понятия не имел, потому что потерял счет времени после того, как перестал видеть. А сейчас даже не мог спросить время из-за того, что не знал, глубокая ночь сейчас или же наступило утро. Тревожить кого-то по этому пустяку ему вовсе не хотелось, поэтому он продолжал бесцельно лежать на спине, анализируя те слова, которые произнес Хакон, когда читал этот журнал для извращенцев. Не то чтобы эти слова его как-то задели, нет, просто неужели в глазах Хакона Эйден выглядит хуже немытой обезьяны. Эта мысль зудела в голове, не давая покоя. Сам он не считал себя каким-то уродом, все самое главное на месте, лицом тоже симпатичен. На самом деле Эйдена напрягало осознание того, что Хакону наверняка нравилось разглядывать обнаженных девиц в различных непристойных позах на обложке того паршивого журнала. Колдуэлл никогда не засматривался на девушек, ему всегда было не до этого, да и к тому же женские прелести его вовсе не привлекали. Он давно это принял, но все же ссылался на то, что просто не нашел ту подходящую, которая могла бы вызвать подобного рода эмоции в сердце. Но даже с такими рассуждениями он продолжал бояться своих странно вспыхнувших чувств к человеку, который сейчас находится с ним в одной комнате. Щеки запылали легким румянцем, и он улыбнулся самому себе и своим непристойным мыслям, которые возникли так неожиданно в голове. Колдуэллу искренне нравилось, когда Хакон прикасался к нему, постоянно подшучивал над ним, но ему вечно приходилось скрывать истинные чувства под маской безразличия, чтобы не показаться дураком, который тащится по взрослому дядьке. Иногда фантазии заходили так далеко, что внизу живота приятно тянуло и хотелось прикоснуться, провести ладонью. Но он этого никогда не делал, даже когда очень хотелось. Думал, будто если сделает это, то точно подтвердит свою версию о том, что ему нравятся только мужчины. В тишине раздавалась звонкая мелодия сверчков, приятная и легкая на слух. Давно у него не было столько свободного времени, чтобы вот так просто лежать и ничем не заниматься, непринужденно впитывать шум природы. Теперь, когда таскаться по Вилледору нет возможности, все кажется таким странным, будто это другая жизнь, более спокойная и безопасная. Он не знал, как долго сможет протянуть без привычных дел, которые выполнял столько лет на автопилоте, но готов поклясться, что временный отпуск пойдет только на пользу, как для тела, так и головы, которая забита всяким ненужным хламом. Лунный свет, пробивающийся сквозь щели в стенах, разрезал комнату косыми серебряными полосами, выхватывая из мрака пылинки, танцующие в его холодном сиянии. Эйден лежал на спине, время от времени ворочаясь с боку на бок от скуки. Повязка на глазах продолжала настырно давить, вызывая зуд под бинтами. Время тянулось невыносимо медленно, спать больше не хотелось, просто лежать без дела тоже. Сломленный нудным времяпровождением, ему вдруг захотелось поиздеваться над Хаконом, который наверняка расположился где-то рядом. Натянув хитрую ухмылку, он осторожно начал ощупывать пол в поисках своего спящего товарища. Медленно передвигаясь, чтобы не издавать лишнего шума, он вдруг почувствовал, что находится неприлично близко к Хакону. Снова этот приятный запах, который вызывал блаженное наслаждение. — Ползаешь тут, как таракан по полу, чего тебе не спится-то? Резко отпрянув, Эйден машинально раскрыл рот в немом удивлении. И действительно, с чего он вообще взял, что Хакон спал, наверняка наблюдал все это время за ним и намеренно молчал. — Я думал ты спишь. — Уснешь тут… — А мне вот надоело без дела валяться, решил заняться чем-нибудь. — Это чем ты хотел заняться, направляясь в мою сторону? — Думал, пока ты спишь, удастся по морде тебе надавать. — Ну и как, удалось? — Не успел. — Жаль. Ледяное прикосновение стали к горлу возникло внезапно. Острое лезвие впилось в кожу ровно настолько, чтобы Эйден ощутил его опасность, но не достаточно глубоко, чтобы пролить кровь. Холод металла смешался с жаром собственного тела, создавая противоестественный контраст, от которого по спине пробежали мурашки. Он почувствовал, как капля пота медленно скатилась по виску, оставив за собой влажный след. — А теперь представь, что я действительно спал, и ты вот так ко мне подкрался, — Хакон был так близко, что Эйден чувствовал тепло его тела сквозь одежду, слышал ровный, спокойный ритм его дыхания - разительный контраст с его собственным бешеным сердцебиением. — Если бы я не был слеп, то успел бы среагировать вовремя. — Ошибаешься, малыш. Воздух между ними сгустился, наполненный электрическим напряжением, которое буквально искрилось в темноте. Каждый вдох Эйдена был медленным, он чувствовал, как холодная сталь слегка дрожит у его горла, улавливая ритм его пульсации. Это была странная, почти извращенная близость: лезвие, способное перерезать жизнь в одно мгновение, и легкое тянущее возбуждение от осознания, что сейчас он находится в полной власти Хакона. — Ты весь дрожишь. Действительно боишься, что я могу перерезать тебе глотку? — Я боюсь не этого. В воздухе раздался щелчок, и нож тут же исчез. Дышать стало определенно легче, но жар, разливающийся по всему телу, так никуда и не делся. Будь сейчас день, то Хакон бы сразу заметил его пылающие щеки, которые горели от стыда собственных непристойных желаний. Ночь все скроет, апокалипсис все оправдает. В этом мире больше нет места для стыда. Ему давно пора воплотить в жизнь то решение, которое он принял для себя. Довольно ограничиваться пустыми мечтами, которые ни к чему не приведут. Эйден глубоко вздохнул, медленно наклонился к Хакону и быстро коснулся его губ коротким поцелуем. Это все произошло так быстро, что Колдуэлл и не успел опомниться, как Хакон грубо оттолкнул, его повалив на спину. Боль в боку быстро дала о себе знать, рана запульсировала, вызывая легкие болезненные спазмы. Дверь с грохотом захлопнулась, а снаружи послышались удаляющиеся шаги и рев зараженных. Эйден не был расстроен, скорее разочарован в своем выборе, который сделал по отношению к данному человеку. Он не знал на что рассчитывал, но сердцу не прикажешь, и не объяснишь, что не все, кого любишь, должны отвечать взаимностью. Он полностью понимает, почему Хакон ушел после этого инцидента, и в какой-то степени уважает его выбор , ведь ему нравятся девушки, а Эйден, как дурак, полез к нему целоваться, надеясь на ответную одобрительную реакцию. Ему было не по себе из-за неожиданности происходящего. Но, как говорится, случайности не случайны. С этими мыслями он пролежал так до самого утра, пока девочки не начали суетиться по мастерской, утопая в солнечных утренних лучах. Они воодушевленно спорили о фильмах, размахивая руками, а Эйден, сидя на краю стола, лениво поддакивал, будто смотрел все эти фильмы, хотя в действительности не видел ни одного. — “Безумная дорога” - самый обалденный фильм, который я только смотрела, — возразила Сара скрестив руки на груди. — Да ты шутишь! Это же просто хоррор, снятый на любительском уровне, — фыркнула Яна, хватаясь руками за голову. — Тогда приведи пример самого охрененного фильма на всем белом свете, по твоему мнению… — Да пожалуйста! По сравнению с твоим шлаком, «Безумный Макс» - сотворение самого Бога. — Я так и думала, что ты это скажешь! — Просто прими для себя, что мой вкус намного изысканней твоего, это так. — Ни за что в жизни, красотка! Эйден по-доброму ухмыльнулся, слушая девочек, но его голова непринужденно скользнула к двери, когда та резко распахнулась, впуская прохладный воздух в комнату вместе с резким и тошнотворным запахом гнили и крови. — Дорогие дамы, могу вас попросить оставить нас наедине с моим товарищем буквально на часок? — Хакон коротко улыбнулся, ступая вглубь комнаты. — Охренеть! Гонишь нас из нашей же мастерской? — с легкой раздражительностью произнесла светловолосая девушка, поправляя упавшую прядь волос на глаза. — Да ты просто гений наглости. — Яна, — Хакон перебил ее ровным тоном, не повышая голоса, но в каждом слове чувствовалась усталость и раздражительность. — Всего час, и я верну вам ваше «гнездышко» в целости. Со всеми банками краски, инструментами и прочим хламом. — Найдите другое место для своих глупых разборок! Сара, до этого молча наблюдавшая за перепалкой, вздохнула и потянула Яну за руку к выходу. — Ладно, давай оставим мальчиков разбираться. Только не убейте друг друга, а то убирать потом еще за вами, — уточнила Сара, натянуто улыбаясь своей подруге. — Все будет в порядке, не переживайте. В мастерской воцарилась тишина. Эйден напряженно прислушивался к звукам, пытаясь понять, где сейчас Хакон. Но прежде чем он успел обернуться на скрип за спиной, его резко прижали к столешнице. От резких движений рана снова заныла, но в данный момент это волновало не так сильно, поэтому боль ушла на второй план. — Ты правда думал, что это сойдет тебе с рук? — Это просто ошибка. — Ошибка? — Хакон придвинулся еще ближе, так что между ними не осталось ни сантиметра. — Ты знал, на что идешь. Эйден сглотнул, внезапно осознав, что все зашло дальше, чем он рассчитывал. Тело Хакона было горячим, напряженным, и он ощущал всю его ярость, всю накопившуюся агрессию, смешанную с примесью заставить Колдуэлла ощущать себя максимально неловко и некомфортно в этой ситуации. — Хакон, если не отвалишь, то я что-нибудь сделаю. — Думал, что можешь просто подразнить и уйти? Страх заставил вдруг осознать, что Эйден больше не контролирует ситуацию. Он попытался вырваться, но Хакон прижал его сильнее, вынуждая прогнуться и обмякнуть в руках своего товарища. — Я не дразнил. — Врешь. Пальцы Хакона жадно впились в бедра, прижимая Колдуэлла так, что тот почувствовал весь его напор, весь этот неприкрытый, грубый голод. Хакон не давал ему опомниться. Его руки, грубые и уверенные, скользили по телу Эйдена, как будто проверяя границы дозволенного. Он чувствовал, как дрожит парень под его прикосновениями, как учащенно бьется его сердце. Это возбуждало еще больше. — Ты такой предсказуемый, — прошептал Хакон, проводя языком по оголенной шее, оставляя влажный след. — Сопротивляешься, но в то же время хочешь продолжить. — Какой же ты… Хакон не торопился, а наслаждался моментом, этой властью, возможностью растягивать удовольствие. Его губы снова нашли податливую шею, теперь кусая и лаская по очереди, оставляя следы, которые не скроешь под одеждой. — Посмотри на себя. Видишь? Ты уже полностью мой. — Черт тебя дери, прекрати! — Ты просишь остановиться, но сам даже не пытаешься это сделать. Стол протяжно заскрипел, когда Хакон развернул Эйдена лицом к стене. Одна рука прижала запястье над головой, другая без прелюдий приспустила штаны Колдуэлла. От неожиданности он громко застонал, хватая ртом воздух, когда одним резким движением его нагнули раком, заломив руку за спину, а после Хакон прижался слишком тесно, да так, что даже если бы Эйден мог видеть, то у него бы потемнело в глазах. — Ты уже кончаешь. Без поцелуев, без нежности. Как сука в течке. — Как же я тебя ненавижу! Словно по щелчку пальцев, и Эйден снова оказался лицом к лицу с Хаконом, чувствуя его дыхание так близко, как никогда. Больше не было никакой насильственной жестокости, Хакон нежно расположил свою руку на его талии, стараясь не тревожить рану, а затем приблизился и аккуратно, словно дожидаясь разрешения, поцеловал. — Малыш, ты не понимаешь, кого любишь, — мягко произнес мужчина, вытирая большим пальцем вязкую слюну, которая осталась после короткого, но такого долгожданного поцелуя. — Я больше не хочу причинять тебе боль. — Поэтому ты поступил так со мной? — Я всего лишь хотел открыть тебе глаза на то, кем я являюсь на самом деле. — И кем же ты являешься? — Ты сам все прекрасно понимаешь. Я использовал тебя с первой нашей встречи, но ты все равно видишь во мне не чудовище, а человека. — Потому что я идиот. — Тот еще болван, согласен. — И что дальше? — Если позволишь мне загладить свою вину перед тобой, начать все сначала, то… — Хочешь сказать, что больше никогда меня не бросишь? Что не оставишь в беде, не позволишь умереть в канаве, если представится шанс? — Малыш, извини, наверное, не стоило все это начинать. — Порой мне хочется тебя прикончить, но я готов оставить это дело на потом. Этот мир - то еще дерьмо, и ты не лучше, но все же ты мне нравишься. Прильнув к оцепеневшему Хакону, он крепко обнял его, чувствуя легкость во всем теле, словно после долгого шторма все стихло, стало спокойно и умиротворенно. — Знаешь, мне даже понравилось, как ты сейчас со мной это делал. На секунду показалось, что… — Ах ты, маленький извращенец. — Кто бы говорил. Я девственно чист, в отличие от тебя. — Это ненадолго. Плечо Хакона оказалось удивительно удобным - твердым, но не костлявым. Эйден прижался щекой к ткани, вдохнул знакомый запах. Его дыхание замедлилось, тело само потянулось к теплу. Он прижался крепче, как будто хотел стереть последние миллиметры между ними, раствориться в этом моменте. Колдуэлл закрыл глаза, он все равно давно перестал замечать разницу, и впервые за долгое время почувствовал - здесь, на этом плече, с этим человеком, ему больше не нужно быть сильным. Достаточно просто быть.