Камера и пленка

Весна вернулась неожиданно: с запахом сирени в подъезде, с мягким солнцем, ложащимся на подоконники, и с глупыми кошками, разлёгшимися у витрин фотомагазинов. Хан шёл по улице с кофе в одной руке и пакетом с новой плёнкой — в другой. Он никогда не думал, что будет скучать по звуку затвора, как по голосу друга. Но скучал. — Ты задержался, — встретил его голос у двери, как всегда с тихим упрёком, но без настоящего раздражения. — Да-да, — усмехнулся Хан, входя. — У одной старушки закончились батарейки в её «Олимпусе», я не смог пройти мимо. Минхо стоял у стола, в футболке с обрезанными рукавами и в очках на носу, разбирая кадры. Не фотографии, нет — просто кадры из жизни, которые они начали снимать теперь уже обычной камерой. Снова — руками, глазами, сердцем. Без магии. Но с доверием. — Я купил корейскую плёнку, — сказал Хан, выкладывая покупки. — Знаешь, с таким мягким цветом. Ты будешь на ней смотреться как… как закат. Мягкий, спокойный, красивый. Минхо, не поднимая глаз, ответил: — Ты поэт сегодня? — Нет. Просто влюблён. Тишина. Потом — лёгкий смешок. Минхо покачал головой и, наконец, посмотрел. — Хан. — М? — У тебя зуб в кофейной пенке. — Вот именно поэтому ты не достоин моей любви, — фыркнул Хан, вытираясь рукавом. — Я, между прочим, здесь романтично признаюсь, а ты— Минхо подошёл и чмокнул его в щёку. Просто. Тепло. — Я тоже. Влюблён. И в пенку тоже. Хан замер, а потом, не удержавшись, уткнулся в него, обняв за талию. — Честно говоря, если бы камера была здесь, я бы хотел, чтобы она сняла именно это. — Что? — спросил Минхо, гладя его по затылку. — Этот момент. Где ты не боишься. Где мы — просто мы. Где мир снаружи шумит, а здесь — спокойно. — А может, это и есть плёнка? — прошептал Минхо. — Только не в камере. Внутри нас. Мы просто... проявляемся друг через друга. Хан усмехнулся. — Ну вот. Теперь ты поэт. — А ты — кофе в пенке. Они оба засмеялись. Долго. Легко. До боли в животе и до щекотки в груди. Смех в этой комнате звучал как финальный аккорд — не прощальный, а живой. Как запись, которую не стёрли. И никто не услышал, как в углу, под стопкой старых журналов, щёлкнул объектив. Один. Последний. Мягкий. Как дыхание.