Береги

      Ичиго сидел на траве, ещё хранившей прохладу после дневного ливня, так характерного для японского августа. Перед ним, застыв в вечернем безветрии, лежала река. Она была не просто широкой и спокойной — она казалась заторможенной, уставшей от дневной жары, ее поверхность была абсолютно гладкой, как черное, отполированное стекло, еще не тронутое рябью. И в эту неподвижную гладь медленно, неотвратимо проваливалось уходящее солнце. Оно уже не палило, а лишь касалось горизонта долгим, прощальным взглядом, и этот взгляд был нестерпимо ярким. Лучи, низкие и почти осязаемые, не падали на воду, а будто заливали ее, превращая в гигантскую чашу с расплавленным металлом.              Но это был не один цвет. Это была симфония. У самого края неба, там, где солнце сжигало последние облака, клокотал и переливался огненный, жидкий апельсин. Чуть ближе, над самой водой, он успокаивался до теплого, медового янтаря, который, в свою очередь, растворялся в нежнейшем, трепетном розовом — цвете лепестков сакуры на излете. А там, где вода ловила последние отсветы, они дробились на мириады блесток, на перламутровые блики, которые слепили глаза и тут же гасли, уступая место новым. Это была картина, которую невозможно удержать в памяти: слишком быстрая, слишком мимолетная. Она жила только в этом миге, в этой точке пространства, и была обречена умереть с последним лучом.              Ичиго уперся локтями в колени, вдавил ладони в виски. Его поза была не просто задумчивой — она была сдавленной, будто невидимый груз пригнул его плечи к самой земле. Глубокий вздох вырвался из его груди не воздухом, а чем-то плотным и темным — невысказанной тоской, клубком тревожных мыслей. Лондон… этот чёртов Лондон. Это слово отдавалось в нем глухим, чужим эхом. Не просто город на карте, а целая пропасть, разверзшаяся в завтрашнем дне. Он никогда не представлял, что судьба занесёт его так далеко от дома, от всего привычного и родного. Его одиночество, глубокое и безмолвное, сливалось с безмятежной красотой заката, создавая горько-сладкий контраст. Красота мира вокруг острее ощущалась на фоне его личного беспокойства и смятения.              — Упаковал чемоданы?              Голос прозвучал слишком неожиданно, разрезав вечернюю тишину и плотный кокон размышлений Ичиго. Он был негромким, ровным и до боли знакомым — тот самый тон, что навевал целый рой воспоминаний: о бесконечных тренировках и перепалках, о молчаливом плече в самой гуще боя. Ичиго невольно ухмыльнулся уголком губ, поднялся с влажной травы и развернулся корпусом к говорившему.              Урюу Исида стоял в двух шагах, подкравшись с бесшумностью, которой позавидовали бы многие синигами. Он выглядел, как всегда, безупречно и слегка невместно для вечерней речной окраины: идеально прямые черные брюки, легкий пиджак из тонкой ткани, белоснежное поло, туфли, в которых, казалось, нельзя было даже пылинке зацепиться. И все это — несмотря на духоту августовского вечера в Каракуре, от которой воздух дрожал маревами.              — От чего такой нарядный? — провел Ичиго рукой по воздуху сверху вниз, подчеркивая масштаб образа.              — Я только из Токио, — сказал Исида, его голос был суховат, но в уголках глаз читалась легкая усталость от долгой дороги. Он снял пиджак, перекинул его через плечи.              — Извини, наверное, что так резко вырвал тебя отсюда.              — Да ладно, — Исида слегка пожал плечом. — Что сделано, то сделано. Упаковал, говорю, чемоданы? — повторил он вопрос, его взгляд за стеклами очков стал пристальным, анализирующим.              — Да, — ответил Ичиго, и его собственный голос прозвучал неожиданно глухо. Он отвернулся, вновь уставившись на медленно угасающую реку. — Я об этом и хотел поговорить.              Урюу, не говоря ни слова, шагнул вперед и встал рядом, плечом к плечу с товарищем. Не впритык, но и не далеко — на той дистанции, которая была привычна им обоим. Молчание повисло между ними, тяжелое и значимое. Они оба знали, что отсчитывает последние секунды. Уже завтра вечером, ровно через эти медленные, тягучие сутки, Куросаки Ичиго уедет в аэропорт Токио, а оттуда — прямым рейсом в Лондон, в другую жизнь, на долгий год.              Ичиго нервно засунул ладони в карманы шорт, почувствовав, как подушечки пальцев влажны от прохлады травы. Он закусил нижнюю губу, сдавив внутреннее сопротивление. После паузы, показавшейся ему вечностью, он заговорил тихо, сдавленно, словно доверяя не просто просьбу, а часть своей души.              — Точнее, хотел попросить тебя кое о чем…              — Попросить? — Голос Исиды выдал легкое, едва уловимое удивление, которое он тут же попытался скрыть за привычной маской невозмутимости. Куросаки в принципе редко что-то просил. Он был тем, кто действовал, брал на себя, тащил груз, не оглядываясь на других. Эта фраза, прозвучавшая так несвойственно, обретала вес. Она пахла отчаянной важностью и чем-то сокровенным.              — Я понимаю, что ты поступил в медицинский, — начал Ичиго, бесцельно глядя на реку. — Еще и в Токио. Это, должно быть, чертовски сложно. Хотя ты и… ну, чертовски умный, — он с трудом выдавил комплимент, будто слова были шершавыми камнями. — Мне бы не хотелось обременять тебя этим. И все же… Мне больше не на кого положиться.              — Не тяни, — сказал Урюу, и в его обычно терпеливом тоне появилась легкая острота. Он не любил торопить, особенно в моменты внутренней борьбы, но сейчас Куросаки выглядел не просто задумчивым. Он выглядел измотанным. Нервное напряжение исходило от него почти физически, контрастируя с ожидаемой радостью от учебы в престижном месте. Но радости не было. Была лишь тяжелая, давящая ответственность.              — Я хочу попросить тебя приглядывать за Орихиме, пока меня не будет.              Слова сорвались с губ Ичиго тихо, но ясно, будто он, наконец выплюнул камень, давивший на грудь. Он выдохнул, и вместе с ним, казалось, выдохнул и Исида. Воздух вокруг словно немного посвежел.              — Неужели до твоей черепушки наконец дошло, — съязвил квинси, и в его голосе прозвучала знакомая, почти облегченная насмешка. Он годами наблюдал за этими двумя. Видел чистую, как родник, и бесконечно сильную любовь Иноуэ. Видел и слепое, яростное, инстинктивное стремление Ичиго встать между ней и любой опасностью — будь то пустой, враг или весь мир. Видел боль в его глазах, когда обстоятельства разводили их по разные стороны. И сейчас, кажется, тот самый туго скроенный, не любящий рефлексировать Куросаки, наконец, что-то осознал и принял. Не словами, но сутью.              — Отвали, — буркнул Ичиго, но в его ответе не было прежней оголтелости. Была усталость и признание правоты. — Это не имеет значения сейчас. Ты же знаешь, почти все, с кем она общается, разъезжаются. Чад, Тацуки… Город опустеет.              — А как же Асано и Хоншо? — спросил Исида, скорее из формальности.              — Ты сам бы доверил им это? — Ичиго повернул к нему голову, и в его взгляде читалось скептическое недоверие, граничащее с возмущением. Попросить их? Присматривать за ней? Это с какой силы должен бить его Кенпачи головой обо что-то явно твердое, чтобы Ичиго подумал, что это хотя бы допустимая идея?              — Твоя правда, — легко согласился Урюу.              — И все же, — голос Ичиго вновь стал тише, но в нем зазвучали нотки отчаянной, неподдельной тревоги, пробивавшиеся сквозь напускную решимость. — Все разъезжаются. Я знаю, что ты будешь ездить в Токио каждый день, жить здесь. Поэтому я прошу… Искренне прошу. Присмотри за ней. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой. Чтобы ей было тоскливо. Не хочу, чтобы она загоняла себя работой до изнеможения. Ты ведь знаешь, она именно такая. — Он храбрился, но Исида видел — сквозь привычную броню проглядывал настоящий, почти детский страх за нее. Страх, который был оправдан. Она была их самым светлым и самым уязвимым звеном, и трое — он, Садо и сам Ичиго — всячески старались оберегать её. — Я уже просил девочек навещать ее. Но… ты ей дорог. И я могу доверять тебе в этом целиком. Береги ее…              — Я понял, — начал Урюу, но Ичиго, переполненный нахлынувшими эмоциями, неосознанно перебил:              — И если что… пустые или еще какая нечисть… Защити ее, пожалуйста.              Тут Исида не выдержал. Даже его ледяное самообладание дало трещину. Он отвесил Ичиго несильный, но звонкий подзатыльник — жест одновременно дружеский и полный глубочайшего раздражения.              — Мог и не говорить эту чушь. Я, твой отец, Урахара… Мы все здесь. Мы всегда поможем Иноуэ.              — Понимаю, — Ичиго потер затылок, но в его глазах читалось облегчение. — Но мне было необходимо это сказать.              — Давно я не видел тебя настолько… неуверенным, — констатировал Урюу, и в его голосе не было насмешки. Была констатация факта. Он положил ладонь на плечо товарища — жест простой, но невероятно значимый между ними. — Поезжай спокойно. Орихиме в обиду не дадим. И грустить не дадим. Поверь, одни Кучики с Мацумото тут скоро всю скуку разгонят. Беспокоиться не о чем.              — Спасибо, — выдохнул Ичиго. Слово прозвучало тише шепота, будто он боялся спугнуть хрупкое спокойствие, опустившееся на них обоих вместе с первой вечерней звездой.              

***

      Вечер следующего дня принёс с собой особенную, прощальную тишину. Чемодан, чёрный и неповоротливый, уже стоял в прихожей, битком набитый будущим. Из кухни доносились знакомые, успокаивающие звуки: шорох бумаги, лёгкий стук банок — Юзу, с материнской заботой, которой ей не занимать, упаковывала брату целый арсенал домашних перекусов, будто он отправлялся не в цивилизованный Лондон, а в долгий поход. Ичиго, не в силах больше выносить эту сладкую, душащую суету, вышел на улицу. Ему нужно было в последний раз, впитать в себя сам воздух Каракуры — тот самый, что пахнет речной сыростью, асфальтом, прогретым за день.              Память, этот ненадёжный и жестокий архивариус, тут же принялась услужливо подбрасывать обрывки прошлого. Они вспыхивали перед внутренним взором ярко, болезненно живо, но уже через миг казались призрачно-далёкими, словно сцены из чужой жизни. Перед глазами проносились кадры, резкие и несвязные: беззаботный хохот на крыше школы, моментально сменявшийся окаменевшими от концентрации лицами в пылу боя; теплое, тяжелое похлопывание по плечу ладонью отца… Всё это теперь казалось одновременно бесконечно близким — прямо под кожей — и невероятно далёким, как берег, который покидаешь навсегда. Это было похоже на попытку ухватить сон в момент пробуждения: форма ускользает, остаётся лишь смутное, щемящее ощущение.              На обратном пути, когда силуэт родного дома уже вырисовался в сумерках, вечерний ветерок, свежий и настойчивый, коснулся его щеки. И будто этот легкий толчок стал спусковым крючком. Все мысли, терзавшие его все эти дни, сгустились в голове в плотную, тяжёлую тучу, готовую пролиться беззвучной грозой сомнений и страхов.              И тут его взгляд уловил знакомое пятно цвета — тёплое, медное, будто кусочек самого этого заката, отколовшийся и упавший на землю. Волосы, красиво переливающиеся в косых лучах уходящего солнца, которое на мгновение выхватило их из сумерек, придав им почти нереальное, огненное сияние.              — Орихиме? — окликнул он, и его собственный голос прозвучал чуть хрипло от неожиданности.              Девушка вздрогнула, будто её коснулись током, и резко обернулась. Она была не просто красивой — в этот миг, освещённая алым закатом, она казалась воплощением чего-то хрупкого и вечного одновременно. Длинные распущенные волосы, слегка завитые на самых кончиках, струились по её спине и плечам жидкой медной рекой. На ней было простое платье цвета лазурного моря в час затишья, голубые босоножки и те самые, ставшие уже родной частью её образа, голубые заколки. На её милом, повзрослевшем лице застыла смесь румянца и неловкой, трогательной улыбки, от которой что-то ёкнуло у Ичиго под ребром.              — Привет, — выдохнула Орихиме, застыв на месте. Её пальцы нервно перебирали ручки небольшого крафтового пакета, обклеенного целой вселенной из наклеек: умильные коты, пушистые кролики и мотивационные фразы, написанные игривым шрифтом. Ичиго молча подошёл ближе. — А… а почему ты здесь?              — Вышел прогуляться перед дорогой, — ответил он, не в силах отвести взгляд от этого пакета, такого похожего на Орихиме.              — Понятно… — она потупилась. — Я, увидев, что в твоей комнате темно, подумала… что опоздала.              — Совсем нет, — поспешно сказал он. — Но что ты здесь делаешь?              Вопрос повис в воздухе. Орихиме сделала глубокий вдох, будто собираясь с силами для прыжка в воду, и выпалила, резко склонив голову и протягивая пакет:              — Хотела отдать тебе подарок! И пожелать удачи! — Её слова прозвучали чуть громче, чем нужно. — Я знаю, что в Лондоне часто ветрено и дождливо. Поэтому очень-очень важно беречь горло! И мне захотелось подготовить что-то полезное, что могло бы пригодиться тебе там. Это… это просто мелочи, но… надеюсь, тебе понравится…              Ичиго, не заглядывая внутрь, аккуратно взял пакет. Его пальцы ощутили что-то мягкое, объёмное, согретое её руками. Приятная шершавость пряжи тепло осела на кончиках пальцев. На его лице, без всякого сознательного усилия, дрогнули уголки губ, сложившись в неуверенную, но искреннюю улыбку. В ответ Орихиме зарделась ещё сильнее, и её уши стали розовыми.              — Там ещё… там чай специальный, — зашептала она, словно делясь великой тайной. — В магазине тётенька сказала, что он очень хороший и здорово помогает при простуде. В нём есть имбирь и мёд…              — Спасибо, Орихиме, — сказал он тихо, и эти два слова казались до смешного недостаточными для того комка тёплой благодарности, что скопился у него в груди.              И тут наступила тишина. Не просто отсутствие звуков, а плотная, тягучая, почти осязаемая субстанция, в которой каждое неудавшееся слово звенело оглушительно. Ичиго чувствовал, как ему нужно сказать что-то ещё — что-то важное, что выразило бы всё, что он не умел выражать. Но язык стал ватным, а слова, тяжёлые и бесформенные, застревали где-то в горле, не в силах прорваться наружу. Краем глаза он заметил, как из двери дома вышел отец, с грохотом волоча чемодан и уже доставая телефон, чтобы вызвать такси. Время, песок в этих проклятых последних минутах, посыпался стремительнее.              Иноуэ тоже молчала, пряча глаза и лишь изредка бросая на него быстрые, украдкой взгляды, полные такого понимания и такой же беззащитности, что от них перехватывало дыхание. Это было невыносимо тяжело.              — Береги себя, — наконец прорвалось у Ичиго, тихо, сдавленно.              И прежде чем страх или неловкость могли его остановить, он сделал шаг вперёд, одной рукой всё ещё сжимая бесценный пакет, а другой — осторожно притянув её к себе. Он прижался подбородком к её макушке, вдыхая знакомый, успокаивающий запах шампуня и чего-то сладкого. Ему было и страшно, и неловко, сердце колотилось где-то в висках, но в этом жесте была какая-то первобытная, животная необходимость. Так нужно было. Прямо сейчас.              — Не перетруждайся на работе, — зашептал он ей в волосы. — Заботься о своём здоровье, хорошо? Не лезь на рожон, если будут Пустые, зови сразу кого-нибудь. И… и не поддавайся уговорам Мацумото, она тебя в какие-нибудь свои авантюры втянет. В первую очередь думай о себе. Надеюсь, этот год пролетит… как один день. Спасибо тебе. За всё.              Орихиме, оглушённая и этим внезапным объятием, и потоком тёплых, заботливых слов — таких от него непривычных, — замерла. Потом её рука, сначала неуверенно, а потом крепче, легла ему на спину, ладонью ощущая напряжение его плеч. Она прикусила губу так сильно, что на миг почувствовала солоноватый привкус, — единственный способ удержать предательские слёзы, уже подступившие комом к горлу.              — Береги себя, — прошептала она в его грудь, и её голос дрогнул. — Я… я буду ждать.