Driving with my darling

Темень окутывала дорогу по бокам, сзади и спереди, где кончалась дальность жёлтой фары. Казалось, что ночь не продолжалась в каждом уголке лесного серпантина, а следовала по пятам за бешено несущимся в гору мотоциклом. Деревья — увы, на скорости не разобрать, какие, — создавали мутный фон, как в плохо проработанной видеоигре. Небо, тёмно-синее, затянуто тяжёлыми облаками, из которых вот-вот и хлынет дождь, и где-то прогремят первые всплески грозы. Впрочем, грома бы всё равно не услышали двое, едущих в ночи на байке. Джон цеплялся за руль отчаянно, словно утопающий за спасательный круг. Отчасти оно так и было. Развить огромную скорость, когда максимум твоих познаний в мотоциклах лишь слабая теория вождения, не самая лучшая идея. Байк принадлежал Эбардо, этому явно сумасшедшему типу из круглосуточного бара, в который Джона затащили коллеги с работы, дабы что-то отпраздновать. Харрис уже даже не помнит, что и праздновали, хотя за всё время пребывания в баре, пил он только безалкогольное. Впрочем, опьянеть от компании одного эксцентричного пьяницы, видимо, оказалось проще некуда. — Драйвинг виз май дарлинг! — орал Эбардо, как на концерте, поднимая руки, будто совершенно исключая возможность перевернуться нахрен. Музыка выкручена на запредельные для тихой ночи проценты. Настолько громко, что страшно за перепонки. Как в шуме двигателя, шин и иностранной песни можно было вообще услышать друг друга? — Ещё раз услышу твоё фальшивое пьяное пение над ухом, и твоя кровь будет омывать асфальт, как в том замечательном клипе, — Джон правда пытался перекричать всю его окружающую какофонию, но, судя по Эбардо, что даже и не подумал останавливаться петь, у него не вышло. Как до этого могло дойти? Почему Харрис не вернулся сегодня домой, как мечтал с самого утра? Увы, некоторые странные личности бывают довольно убедительны. А ещё хороши в том, чтобы взять на слабо. Кто такой Джон, чтобы спорить с пьяным человеком? Впрочем, этот пьяный человек сам предложил пари, мол, Джон не сможет проехаться на его байке на скорости сто семьдесят по крутому серпантину. К сожалению, рядом были и уже порядком выпившие коллеги Харриса, что, конечно же, тут же поддержали эту затею. А ещё совсем малость уязвленное самолюбие этого же Харриса... В общем, деваться было попросту некуда. Надо ли говорить, что такие отчаянные, кому не страшны ни травмы, ни менты, не имеют при себе даже шлемов? Джон уже несколько раз успел придумать незавидный сценарий, где какой-нибудь полуночный патруль загребëт их обоих в участок. Но ещё чаще представлял, как они, по неопытности невольного водителя, феерично вылетают за обочину, разбиваясь с высоты нескольких сотен метров. В моменте подумалось, что жизнь определённо важнее собственной гордости, авторитета коллег и пари какого-то пьянчужки. Но даже из этих здравых мыслей его вывел Эбардо, фамильярно и небрежно устраивая руки на его талии и подбородок на плече. — Ты что-то сказал, дорогой? — проворковал Эбардо на самое ухо, чтобы фраза точно была услышана. — Какой я тебе «дорогой»?! Мы знакомы от силы час! — запальчиво выдал Джон, на полном серьёзе теперь размышляя, где взять верёвку, чтобы привязать кое-какого обладателя поганого и длинного языка к мотоциклу и проехаться с таким незамысловатым грузом по всему серпантину на максимальной скорости. Эбардо чуть шевельнулся, крепче прижимая к себе водителя и уже в открытую флиртуя: — Ну и что, что час? Слышал когда-нибудь о любви с первого взгляда? — он бесстыдно опалял дыханием, которое, впрочем, быстро растворялось в остром воздухе гонки, чужое ухо. — Только не в нашем случае, — фыркнул Джон, по привычке закатывая глаза, и тут же чертыхнулся, с новой силой хватаясь за ручки и вглядываясь в жалкую точку обзора перед собой. Глаза уже давно слезились от упорных потоков воздуха. Благо очки худо-бедно спасали. — Жаль. Мне казалось, мы идеальная пара, — Эбардо казался и вправду обиженным. Хотя и актёрскую игру исключать было бы глупостью. Тем более с таким, как Эбардо... — Поговорим об этом, как протрезвеешь, — выкрикнул Джон, — Если живы останемся. — Как мило, ты планируешь остаться со мной до утра? — Эбардо, умышленно проигнорировав последнюю фразу, зацепился за самое сладкое и противоречивое. Вот как лучший аналитик города Джон Дейви Харрис не заметил подвох в своей же фразе? Как допустил двойное дно, выгодное не ему? Кто тут пьян, спрашивается? — Изыди, — всё, что мог сейчас выдавить из себя Харрис, погружаясь в мысли о том, как он до жизни такой докатился и как мог её такую неправильную допустить, пока Эбардо, перекрывая слова песни, всё продолжает говорить ему на ухо всякие, вероятно, пошлые любезности, блуждая похотливыми руками под чужой рубашкой. Внезапно серпантин кончился. Джон ощутил, что больше не едет вверх, и деревья теперь мелькают с какой-то странной частотой. Колёса мотоцикла стало заносить. Тормоза. Нужно нажать на... передний, то есть рычаг, и задний, то есть педаль. — Эбардо! — Джон лихорадочно пытался подвинуть чужой ботинок, что так удачно закрыл возможность беспрепятственно нажать на задний тормоз. — Ногу убери! Эбардо, совершенно точно издеваясь, пропел недоумевающее «чего?» — Дай нажать на тормоз, блять! «Замечательно, меня довели до использования вульгаризмов, — думал Харрис и рассуждал далее: — Если попытаться использовать только рычаг, то велика вероятность заноса мотоцикла вперёд. Не мудрено на такой скорости сделать и мёртвую петлю». — Не слышу, дорогой! О чём ты? — не унимался Эбардо, продолжая прикидываться дураком. Всё-таки нога Эбардо соскользнула с подножки, и Джон тут же нажал на оба тормоза. Увы, мотоцикл реагировал слишком слабо: скорость замедлилась, вот только заносить его стало как будто ещё больше. — Эо! Ты хочешь распрощаться с жизнью и байком?! Помогай, чëрт! — Харрис от неимения лучшего плана продолжал судорожно жать на тормоза. — Умереть, когда за рулём любимый, романтично, не считаешь? — Джон сквозь призму захватившего разум адреналина почувствовал, как по-свойски перехватили его поперёк талии. Думается, если они сейчас перевернутся, то так и останутся в нелепых объятиях. — Мы нахуй разобьëмся! Что делать, чтобы этот адов механизм остановился, наконец?! — Харрис привстал, по сути, предпринимая безрезультатную попытку хоть что-то увидеть в темноте и по возможности хотя бы предотвратить столкновение, уводя мотоцикл в сторону. Жизнь ему ещё была дорога. И Джон никогда не признается, что по-хорошему думать об этом надо было ещё до того, как согласиться на пари. Эбардо, со своей стороны наконец-то предпринимая хоть какие-то действия, помимо откровенного флирта, тоже приподнялся и мягко опустил Джона за плечи на сидение, уже самостоятельно перехватывая руль и тормоза. Мотоцикл повёл себя намного лучше. И как бы Харрис не оправдывался тем, что на мотоцикле он ездил первый раз и что вообще-то неплохо справился, этот факт сильно ударил по самолюбию. ...Наконец — заключительный писк резины о скользкую землю. Мотоцикл остановился, и — надо же! — не перевернулся. Впрочем то, как они остались живы по итогу, было удивительнее всего. Первое, что сделал Джон, когда колёса перестали крутиться, упал на траву, не брезгуя испачкать дорогущий костюм. Восстановление морального ущерба было дороже и стоило пару десятков минут валяния в траве, месяца похода к психологу, бутылки вина и хорошей такой затрещины для Эбардо. Но это всё позже. Сейчас только отдых. Джон с какой-то неимоверной жалостью косился на свои дрожащие руки, что застыли так, будто всё ещё сжимали тормоз и руль. Потом на небо — уже со смирением. Тяжёлые тучи, кажется, покинули небосвод, и теперь на нём можно было увидеть тонкий серп луны, звёзды и даже различить созвездия. — Представляешь, а мы чуть наебнулись! — как-то излишне весело для такого-то факта выдал Эбардо где-то за пределами зрения Харриса. — Я знаю, спасибо, что напомнил, — кисло отозвался Джон, выведенный из рассмотрения созвездия Андромеды. — Нет, то есть... совсем чуть наебнулись! — как жаль, рожа Эбардо всё-таки появилась в поле зрения. — Свали, я ищу Персея, — Джон, словно отгоняя надоедливое насекомое, замахал рукой для пущего эффекта. Увы, через секунду эта самая рука уже была в плену у Эбардо, что тут же потянул её на себя, заставляя приподняться с земли. Пришлось повиноваться. И то только потому, что возражать уже не было сил. Когда ещё через пару секунд Эбардо остановился у самого обрыва, Джон отпрянул от греха подальше, чуть не свалившись обратно на землю. Зрелище, конечно, красивое: отсюда отлично видно город и горящие в нём огоньки, но осознание того, что от неминуемой гибели они были всего в метрах семи, до чëртиков пугало и заставляло чуть успокоившееся сердце вновь зайтись бешеным темпом ударов. — Охуеть красота, да? — спросил Эбардо, перелезая через перила, которые в случае чего никого не остановят, и уселся на самый край, свесив ноги. Джон, никогда раньше не замечавший за собой боязни высоты, с опаской подошёл ближе и опëрся на эти самые перила, думая о том, как было бы прекрасно, столкни он кое-кого с обрыва прямо сейчас. — Были бы мы на нормальной смотровой площадке, а не хрен знает где, подтвердил бы, — отозвался он хмуро и показательно отвернулся от раскинувшегося внизу города к высоким деревьям. — Не нуди, прочувствуй момент, — Эбардо показательно поднялся и раскинул руки в стороны, ловя потоки неслабого ветра. — Здесь даже воздух говорит о романтике. — Воздух не говорит, — огрызнулся Харрис, с равнодушием наблюдая, как вдалеке колышутся ещё зелёные листочки на берёзах, и как уносятся вдаль они же, пожухлые и отмершие. — Вы, учёные, все такие нудные? — риторически произнёс Эбардо, подходя к Джону и обнимая со спины. Нравилось ему так делать. Джон соответственно не счёл необходимым отвечать и только больше нахмурился, продолжая вслушиваться в тихий шёпот листвы и не скошенной вовремя жёлтой травы. — Кстати, я победил в нашем пари, — проговорил Эбардо куда-то в затылок Джона. — Это ещё почему? — взъелся тот, вывернувшись из объятий и осуждающе пялясь на оппонента. — Изначально в пари не говорилось, что проехать нужно только до вершины, — ухмыльнулся Эбардо. Рожа его явно просила кирпича. Харрис тяжело вздохнул. — Хотел бы я сказать, что больше за милую душу за руль твоего мотоцикла не сяду, но так уж и быть, — Джон скривился в совершенно прозрачном протесте. — Да и, знаешь, как будто с тобой за рулём намного опаснее, — он мстительно усмехнулся. — Да, я бы выжал все двести пятьдесят из возможных двести, — ухмылка мигом стала шире, но после, словно, пугающий призрак, пропала. — Впрочем, я не о том. Бензин почти кончился. Даже если захочешь, пари выиграть не сможешь. Джон, тут же оторвавшись от перил, подошёл к мотоциклу, проверяя достоверность слов Эбардо. К сожалению, этот придурок не соврал. — Замечательно, — прошипел Джон, борясь с желанием со всей силы пнуть бензобак. Эбардо тем временем уже перелез через ограждение и теперь с каким-то извращённым удовольствием смотрел на то, как Джон молча бесится, но всё ещё пытается держать лицо. — Ты ещё привлекательнее, когда злишься, — Эбардо аж зажмурился. Ему явно нравилось происходящее. Правда, до того момента, как ему не влепили звонкую пощёчину. — Блять, почему? — сразу возмутился он, потирая щёку. — Чтоб не думал себе всякую ересь, — Харрис отошёл от проклятого байка на добрые четыре метра. По собственной воле к обрыву близко подходить не хотелось. Эбардо в несколько шагов нагнал ушедшего и, развернув его к себе за плечи, сказал со всей серьёзностью: — Это не ересь, я правда так считаю. Хочешь, ударь меня ещё раз? — Ты совсем рехнулся? Я врезал тебе не только за твои больные фантазии! — Джон пробовал извернуться, но предплечья всё ещё крепко держали. Единственной защитой было словесное нападение, — Ты... помешанный придурок! Предложил невыполнимое пари, только чтобы в итоге выиграть и воспользоваться условием? Увольте. Даже если я проиграл, то ты не имеешь никакого права на выигрыш! Игра была нечестной с самого начала. Ты чокнутый идиот. Играешь с жизнью так, будто чёртов Бог, которому всё подвластно. Зачем нужно было ставить выигрышем поцелуй, если благодаря твоим же условиям мы чуть не погибли! «Если выиграю я, — отчётливо раздался фантомный голос Эбардо из недавних воспоминаний, — то... я хочу надеяться на поцелуй с тобой, Джон Харрис». Тем временем Эбардо из настоящего, продолжая бесстыдно ухмыляться, смотря в чужое раздражённое лицо, сказал так, будто не его только что разнесли по фактам: — Согласись, если бы я пригласил тебя на свидание в кино на блядский ужастик, ты бы мне точно отказал. «Надейся сколько влезет, — ответил фантомный Джон на реплику из воспоминаний. Ответил — да, — и всё же согласился на все условия. — Если выиграю я, — также фантомно Джон покачал недопитым сладким коктейлем в сторону небезызвестного пьяницы, — ты отстанешь от меня и забудешь навсегда. Вот так раз: и словно не было нашей встречи в этом баре». Джон из настоящего, озлобленный ещё больше из-за того, что на его тираду не обратили должного внимания, недовольно цыкнул и, не видя смысла продолжать диалог, развернулся в направлении дороги. Эбардо, крепко сжимавший его запястье, притянул Джона обратно, заключая в некое подобие объятий — только чтобы тот не уходил. — Блядство, как я тебя люблю, — прошептал он горячим шёпотом и взялся цепкими пальцами за джонов подбородок, незамедлительно впиваясь в его губы. Джон рефлекторно выставил вперёд руки, утыкаясь в грудную клетку: попытка оттолкнуть и не поддаться. Эбардо, перехватывая одну ладонь, сплëл пальцы в нерушимый замок. Другой рукой он мягко и даже с нежностью обхватил талию Джона, прижимая того ближе, как бы в итоге его ни отталкивали. Юркий язык без приглашения протиснулся меж сжатых, ещё сопротивляющихся поцелую губ, прошёлся меж ровных зубов и, пользуясь небольшой заминкой, скользнул дальше и совсем уж по-свойски стал очерчивать каждый миллиметр горячего рта. Эбардо — аморальный, зависимый от адреналина, совершенно точно не имеющий никаких жизненных принципов, живущий не по правилам, но с девизами про сладость удовольствий, и думающий, что на вершине мире можно оказаться лишь слегка разогнавшись. Подпускать такого к себе — опасно хотя бы потому, что он, не имеющий рамок, точно попытается сломать твои. Джон чувствовал, с каким бешеным стуком билось сердце. Казалось, что даже быстрее, чем когда он гнал сто семьдесят на чужом мотоцикле. На самом деле, ему много чего хотелось: освободиться и убежать, влепить Эбардо пощёчину страшнее предыдущей и... вместе с тем позорно поддаться чужой нечестной игре, раствориться в ощущениях и расплавиться в таких обманчиво нежных, крепких объятиях. Джон себя ненавидел. За то, что позволил кому-то подойти настолько близко, позволил владеть его ощущениями и коснуться тонких струн души, что сейчас буквально горит и жаждет хоть раз — хоть один чёртов раз! — отдаться моменту без остатка. Он продолжал ненавидеть себя сейчас, потому что чувствовал, что уязвим, потому что слышал, как с громким, противным треском раскалывается его повседневная маска самообладания, собираясь прахом у ног Эбардо... А Эбардо тем временем обнаглел настолько, чтобы разорвать замок из пальцев и с силой сжать их на чужой шее, перекрывая кислород. Становилось физически плохо. Настолько, что начинала кружиться голова. Колени предательски зашлись мелкой дрожью. Хотелось упасть, рухнуть с остатками гордого и непоколебимого Джона Дейви Харриса, коим был он совсем ещё недавно. Но Джон — тот же самый Джон — сделал всё с точностью до наоборот: схватился за плечи, завёл руки за шею и буквально повис на Эбардо, позорно отдавая тому контроль над всем своим существом, потому что чувствовал, что больше не справляется с отрицанием, что не принадлежит себе из-за этого, что предал свои принципы ради кого-то и больше пасть ему просто некуда. Спастись? Выбраться из ямы? Он хватается, словно жалкий утопленник, за того, кто утащил его на самое дно. Спасение ему и не нужно вовсе. Пальцы, стёртые, в мозолях, привыкшие профессионально удерживать руль мотоцикла, сейчас бесстыже комкали белую, ещё утром накрахмаленную рубашку, и вульгарно впивались в оголëнную кожу, тогда как Джон просто позволял Эбардо всё это. Позволял и сам не понимал, почему. Глубокий поцелуй разорвался. Нить слюны похабно тянулась в воздухе. Руки Эбардо всё ещё на шее и пояснице. Дышать трудно и практически невыносимо. Если бы Джон мог, перестал бы дышать навсегда в этот момент. Но он жив, и в голове — настоящая каша. На губах — привкус крепкого алкоголя. Напротив — соблазнительная улыбка, абсолютно довольная и, чёрт возьми, победная. Достойная нечестного победителя в пари. И Джону было искренне жаль, что он упустил возможность размазать мозги Эбардо по асфальту. Что поддался искушению и интересу. Это бы избавило его от целого ряда ненавистных чувств, что он никогда в жизни предпочёл бы не испытывать. — Я тебя ненавижу, — выдавил Джон, смотря в глаза напротив, что, кажется, даже не пытались отрицать этот факт. — От ненависти до любви — всего один шаг, — произнёс Эбардо слащаво, наклоняясь снова для мокрого поцелуя в висок. Впрочем, тут его выходки перестали терпеть, и в следующее мгновение Эбардо обнаружил себя стоящего в совершенном одиночестве и с досадным холодом на ладонях, а Джона — уходящим от него прочь всё дальше. — Куда? — только и смог проговорить Эбардо, возвращаясь в реальность от желанной неги близости. — Спасаю остатки гордости, — ядовитый тон, высокомерие, прямая, как струнка, спина. — И для этого ты решил протопать с два десятка километров на своих двоих? — Именно так. Эбардо, словно это было решением проблемы, вытянул руку вперёд, пытаясь достать человека, что ушёл непозволительно далеко. И что-то ëкнуло в сердце, знавшем доселе лишь вкус удовольствий и минутных увлечений. Закололо сильно и больно. Джон ведь уйдёт, правда уйдёт. — Прошу, — звучал Эбардо жалко. Он никогда не слышал у себя такого голоса, — давай дождёмся рассвета. И Джон, вопреки всему, обернулся. Его пустой взгляд был согласен на всё. И как бы они ни хотели, будущий рассвет станет лишь одним из многих, что они встретят вместе. Гордость обоих оказалась глубоко погребена под слоями дорожной пыли, рычанием мотора, стёртыми шинами и едким запахом бензина.