runaway

Просторный обеденный зал окрашен теплым цветом от пламени с позолоченных узорчатых подсвечников, расположенных по периметру широких светлых стен. В центре красивый стол о четырёх закрученных виноградной лозой ножках да с позолотой той же, а за столом семья. Двое юношей, постарше и помладше, девчушка лет восьми, женщина, мужчина тоже, да и слуги вокруг бегают. То платочек подают, то из графина вишнёвый ликёр, к рыбе отлично подходящий, в рюмки подливают, блюда меняют, тарелки.. носятся, бедные, дабы только за мельчайшую ошибку выговора не получить и не быть выпихнутыми за дверь босиком на взмокший щебень Лондонских дорог. Однако не всякий мечтает в доме и тепле жить, а пока кто-то не хочет оказаться на улице, у кого-то к этой идее сердце теплится. Пустые разговоры: где-то про деньги, что-то про власть, про конкуренцию, обсуждения внаглую за столом собственных слуг, но семья-то благородная, высший класс, чего уж спорить. Сидеть ровно, держать спину, вилкой тарелку не ковырять, и чтобы скрежет ее слышно не было, и салфетку повязать на шею, да нож держать правильно и резать аккуратно, в рот его не класть, а рыбу есть вилкой, корочкой хлеба себе помогая. Если только бы ты ел, а не сидел молча и пялился в пустую тарелку, ведь и кусок в горло не лезет. Хотя даже это делать нельзя – за столом нужно обязательно поддерживать беседу. Чего поддерживать, если все слова сказаны дабы либо кого-то унизить, либо себя возвысить, а то и вовсе требовать? — А ты, Себастьян, чего молчишь, а? Язык проглотил, что ли? Как твои успехи в школе? Или думаешь, что раз на летние каникулы домой приехал, можешь молча отсидеться? Ты – наше будущее... — ..наши деньги, наш доход, наша слава, наша знатность, сила, превышение над другими.. — Да его там, небось, хлещат, вот и сидит, мнётся! — смеётся женщина, прикрывая рукой рот. — В Итоне жестоко за проделки бьют! — Надеюсь, нет. То-то от ремня отцовского не уползёт.. Ты, сын мой, должен быть примером, должен нашу семью представлять, должен.. Должен, должен, должен.. да ничего я не должен! Хмурясь, мол, протрезвей сначала, потом нотации читай, но молча выслушивая, половину пропуская мимо ушей и сухо отвечая, он этот ужин пережил, не притронувшись ни к рыбе, ни телячьей лопатке с начинкой, ни к зайцу, ни к яблокам с рисом. Ушел в свою комнату под предлогом учёбы, так оттуда и не выходил. Не нужно ему такого счастья. Тщеславия не нужно, лицемерия и подавно. Уж лучше пусть безывестно сгниет в холодной земле, чем будет потакать желаниям "высшего света", от корысти которого потом будет уже не отмыться. Ночью, растрёпывая уложенные волосы, освобождаясь от неудобного пиджака и удушающего галстука, через окно сбежать на улицу ему ничего не стоит. Не заметят, не узнают: пока ты солидно не одет, тебя за любого уличного мальчишку примут. Им-то плевать, на кого они смотрят, пока видят дорогой костюм, золотые часы и лакированные туфли, того и лиц не запоминают. Уже охлажденный летний воздух в ночи ласкает щёки, мальчик вздыхает полной грудью. В доме дыхание спирает, он задыхается. На улице – дышит жадно, будто воздух вот-вот иссякнет. Гладит бездомных собак, бегает с беспризорниками по улице. Отказывается от пряников, которые любезно подарил детям с улицы какой-то юный господин, где-то такой же, как и он сам, ненавидящий это расслоенное общество, но стыдливо краснеет, когда его пустой с ужина живот урчит, прося о крошке хлеба. У бара сидит, слушает, как молодые военнослужащие задорно хохочут за стаканом пива, с краснющими щеками, с оружием за спинами, но такие счастливые, свободные, не скованные цепями классовой системы. Рассказывают, как один образовывался в Итоне, а другой на хлебных крошках учился считать под боком у обретённого на улице брата, и смеются, вместе смеются.. «Вырасту, поступлю на военную службу,» — подумал в ту ночь четырнадцатилетний Себастьян Моран.