Сейдкона

Я встретил её на далёких островах, слишком давно, чтобы помнить подробности. Теперь я жалею о том, что память подводит меня и размывает тот день, но так и было: она вовсе не показалась мне примечательной, не приковала внимания, я не счёл её даже красивой, хоть и была она молода. Я знал только, что ей суждено было умереть по воле моего отца, остальное не волновало моё сердце. Она открылась мне постепенно, будто бы выступила медленно из тени на свет. Синие глаза, которые теперь примечает в ней каждый, кто переступает порог её дома, поначалу увиделись мне безумными, выпученными и дурными, но сейчас я скажу тебе, что ни до, ни после не видел я ни у кого таких глаз, и по сей день мне думается, что в них отражается иной, чужой мир — вовсе не тот, в котором все мы живём. Самым удивительным в истории моего с ней знакомства, той деталью, которая навсегда выжгла в моей душе лицо этой женщины, было то, что по мере того, как я узнавал её, я узнавал и самого себя. Когда я привез её на эту землю, я был хёвдингом и воином самого позорного толка — тем, кто чаще марал руки кровью крестьян, женщин и детей, чем кровью могучих врагов. Я был зол, беспокоен и вечно голоден, а теперь ты знаешь меня тем, кто я есть — Торгестром конунгом, вождём всех проклятых, стойких и беспокойных людей, что живут на нашей жестокой земле. Я не стыжусь того, кем я был. Будь я кем-то другим, дорога моей жизни увела бы меня в иное место, а я не предпочёл бы для себя иной судьбы. Ты зовёшь её Сейдконой так же, как когда-то звали моего отца Годи, хотя имя его было другое. Ты зовёшь её Сейдконой, но имя её всегда было Сенуа. Ещё не узнав её, я смеялся над ней и боялся её одновременно. Лишённая не то страха, не то ума, она была безрассудна и втягивала в свое безумие и меня тоже. Как только она перестала быть невольницей и обрела наконец в моих глазах имя, победив меня в схватке, я понял сразу: она видит то, чего не видят другие. Тогда не было на этой земле ни одной живой сейдконы, и я знал о них только с рассказов стариков — знал, что эти женщины видят альвов, о которых мы просто знаем; что видят они валькирий, которых мы только слышим, что в путаных наших снах они видят нити норн, плетущих наши судьбы. Но я никогда не видел сейдконы вживую. Любая дорога занимала у неё в пять раз больше времени, чем для меня. Потому что ходила она постоянно кругами, бормотала себе под нос и разглядывала воздух так, будто он с ней говорил. То, что она видела и слышала, заставляло её идти туда, куда я не пошел бы даже с хирдом в сто человек! Ей ведомы были судьбы людей, которых она никогда в глаза не видела, и однажды я своими глазами видел, как в своем упорстве она убила йотуна — хоть и сам йотун оставался для меня скрыт. Долго, долго вёл я её сюда, в Боргарвирки, к своему отцу Алейву, хотя в глубине своего сердца понимал, что питаю пустую надежду. Наш путь был долг, и в конце этого пути клубилась чернота, и я боялся входить в эту черноту, зная, что она сулит мне смерть. Но шел вперёд, шел за ней и рядом с ней. Я никогда не говорил с ней об этом и не открывался ей, но страх точил меня изнутри в те дни, и я боролся с ним, пока мне открывалась истина: именно страх привел всех нас туда, где нас не касался больше свет. И потому я приказал себе не бояться. По пути нас чуть не проглотил проклятый лес: я бродил по нему днями и понимал, что оказался там не просто так. Там меня подкараулил мой страх, который, как я думал, я победил. Там я увидел свою смерть. Теперь мне думается, что то, что так напугало меня, хёвдинга, в том лесу, не стоит и крупицы тех кошмаров, которые иногда являются мне во сне теперь. Мне снится, что Сенуа я никогда не встречал, иной раз — что вернулся в Боргарвирки с её отрубленной головой в мешке. Что не узнал её и не видел в её синих глазах отражения того мира, в котором жила она, и просыпался в дне сегодняшнем, но не Торгестром конунгом, а новым Годи, тем же, каким был мой отец, но ещё дальше от света — с тем же успехом я мог утянуть эту землю на дно океана. По сей день ничего не пугает меня также, как эти сны. Иногда мне кажется, что Сенуа видит отражение этих снов в моих глазах. Но чаще кажется, будто она не видит ничего из этого, будто я также закрыт от неё, как и был в тот день, когда она победила меня в бою. Так знай, что даже если и так, то всё равно она знает меня лучше, чем кто бы то ни было, лучше, чем даже ты, потому что ни перед кем я прежде так не обнажался. Быть может, именно потому, что я не уверен, видит ли она вглубь моей души или же раскаты грома в неспокойные зимы увлекают её куда сильнее. Прямо сейчас могу это сказать: я полюбил её и любить не перестану до того самого дня, как не перейду врата смерти. Я долгие годы не мог назвать это своим именем, потому что то, что выросло внутри меня, я никогда прежде не встречал: ни в своей душе, ни в чужих рассказах, нигде. Не могу сказать, что я любил твою мать, потому что слово это стало для меня слишком громким по отношению к тому, что связывает людей, которые живут под одной крышей и плодят вместе детей. По сравнению с тем, что связывает меня с Сенуа с тех самых пор, как я отправился с ней в путь, всё остальное просто… Меркнет. Хотел бы я ею обладать, как любой другой земной женщиной, но, увы, она принадлежит богам и сейду. Я своими руками убил бы йотуна, если бы это позволило мне забрать её себе, но нет во всех девяти мирах такой силы. Она толкует мои сны, она рассказывает о своих. Она чертит на моем лице руны жертвенной кровью, когда приходит время ритуалов. Она смотрит не на меня, но сквозь меня, будто бы видит то, из чего я — все мы состоим. Когда мой долг приводит меня на развилку или ставит перед выбором, который я сделать не могу, её голос указывает мне путь. Иногда это несоизмеримо больше, чем те вещи, которых мы привыкли хотеть от женщин. Иногда я слышу, как скрипят мои зубы от того, что это — всё, что она мне когда-либо отдаст. Иногда я думаю, что у меня и вовсе нет подходящего слова, чтобы описать всё то, что я чувствую, когда на неё смотрю: однажды мне подумалось, что она не просто изменила меня, а породила меня на свет, того, кем я являюсь сейчас. Тот, кем я был, иногда кажется мне незнакомцем. Тысячи и тысячи вещей я хотел бы дать ей взамен, но мои дары либо не нужны ей, либо причинят ей боль, либо останутся незамеченными. Я дал ей то, что, как мне кажется, было ей нужно: дом. Видишь ли, когда-то давным-давно те, у кого я учился убивать, отобрали у неё родной дом и принесли горе земле, которая цвела под её ногами. Моей вины в том нет и не было, но в моих силах было дать ей место, где её будут слушать и почитать, где ей будут рады и где ей не придется сражаться за каждый новый день. Это радует мою старую душу и по сей день. Когда-то она и выглядела иначе, как пришелица; когда-то она верила в чужих богов и совсем плохо говорила на нашем языке. Я сделал её одной из нас. Теперь, когда я вижу её и говорю с ней, я вижу в ней следы того, что оставил в ней я. Не одну ночь я провел в её доме, где поил её медом, пил сам и говорил столько, сколько не говорил за всю жизнь — рассказывал о наших богах, о том, как устроен мир и как устроены мы сами. Это были лучшие часы моей жизни, и отбери у меня эти часы — и счастья в моём пути убавится до ничтожного. Если Скульд будет к нам жестока и Сенуа уйдет раньше меня, не удивляйся теперь, что я стану совсем другим. Когда она уйдет, меня станет наполовину меньше, и я боюсь, ты перестанешь меня узнавать. Если случится так, что я уйду первым, позаботься о ней и помни о том, что я рассказал тебе. Такова будет моя последняя воля.