Тайна

      Жан Кирштейн всё время куда-то пропадает. То ли Микаса раньше не замечала его таинственности, так как всё внимание было сосредоточено на безопасности Эрена, то ли регулярные стычки с титанами не позволяли Кирштейну обзавестись секретами.       Сейчас в разведкорпусе нет Эрена, а на острове не осталось титанов. Микаса стала больше времени уделять себе, друзьям, тренировкам и прогулкам на свежем воздухе. Она полюбила весну, когда природа оживает, из-под земли прорываются первые росточки, а ручей в лесу становится прозрачнее и быстрее. Микаса брала под мышку клетчатый плед, термос с травяным чаем, который так любил капитан, уходила глубоко в лес, к тому самому ручью, и, сидя в тени сосен слушала мирные трели птиц.              В один из дней, возвращаясь в казармы, Микаса заметила, как Жан, опасливо оглядываясь, заходит в заброшенный сарай за конюшнями. Поначалу Аккерман не придала этому значения — мало ли что он там ищет или прячет. Она видела Кирштейна, скрывающегося за хлипкой дверцей постройки, ещё четыре раза, прежде чем её любопытство разгорелось ярким пламенем. На шестой раз Микаса последовала за ним.       Аккерман бесшумно подобралась к маленькому оконцу без стекла и аккуратно, одним глазом, заглянула внутрь. Сарай был пуст. Тогда она на носочках прокралась ко входу, всмотрелась в глубину помещения сквозь узкую щель дверного проёма. Никого. Микаса распахнула скрипучую створку, и на пороге её встретили лишь пыль и запах сырости.       «Что ещё за фокусы?»       Она неспешно обошла каждый угол, но не нашла ничего, кроме влажных заплесневелых досок, дряхлых канатов, сломанных УПМ и тучи пауков.       С этого момента Микаса поставила для себя цель: узнать, что скрывает Жан и куда он пропадает. Было принято решение не бежать за ним из леса, а караулить возле постройки или даже в ней.       Два дня потребовалось, чтобы выяснить: он выходит из казарм почти ровно в пять часов вечера.       Ещё день, чтобы убедиться в том, что он не высматривает обстановку вокруг своего убежища из окон разведкорпуса, а значит, не заметит, если Микаса спрячется там чуть раньше.       Четвёртый день получил звание «атакующий». Аккерман была наполнена невероятным энтузиазмом. Сегодня она узнает страшную тайну, щекотливый секрет или место захоронения древних сокровищ.       Микаса была на месте за пятнадцать минут до нужного времени. Она решила притаиться под окошком — обзор хороший, а солнце за её спиной не позволит Кирштейну разглядеть слежку.              В пять часов вечера дверца со скрипом приоткрылась, и в помещение протиснулся Жан. Он в два шага оказался у противоположной стены, и Микасе пришлось быстро опустить голову, чтобы её не заметили. Она слышала, будто Жан двигает по полу что-то тяжёлое прямо возле неё, снова скрип, стук досок, а затем всё затихло.       Аккерман просидела так ещё пару минут, потом медленно приподнялась, заглянула краем глаза в сарай. Ни-ко-го…       Микаса резко вскочила, ринулась к входу и без толики былой скрытности ворвалась в постройку.       — Чёрт! — Она вслух выругалась и осмотрелась по сторонам в поиске хоть чего-то, что может объяснить исчезновение Кирштейна.       Взгляд её зацепился за большой деревянный сундук, стоявший недалеко от окна. Микаса подошла ближе, рассмотрела сначала тот самый ящик, затем оглядела пол.       «Вот оно!» У неё внутри заклокотало от восторга.       Среди хлипких досок явно вырисовывался вход в подпол. Она опустилась на колени, осторожно подцепила пальцами край двери и распахнула её. По правому краю глубоко в темноту уходила узкая лестница. Оказавшись внизу, Микаса постаралась унять дрожь в руках — она явно больше не будет доверять этим шатким ступенькам.       Под сараем оказалось большое пространство, освещаемое лишь тремя свечами, расставленными у разных стен. Свет от их пламени дал Микасе возможность рассмотреть тайны, скрытые от посторонних глаз. Десятки картин были развешаны по периметру комнаты. Некоторые изображали красивейшие пейзажи: леса, бескрайнее синее море, океаны полевых цветов. Среди природы Аккерман также увидела лица друзей: счастливые, с улыбками до ушей, они сидели у костра, танцевали, ели.       — Так и знал, что это ты.       Микаса дёрнулась всем телом и повернулась на голос. Жан медленно вышел из темноты на свет, скрестив руки на груди.       — Добро пожаловать. Неделю уже за мной следишь — не меньше.       — Прости, Жан! Мне просто стало интересно, куда ты исчезаешь! Я никому не скажу! — Она суетливо тараторила, пытаясь оправдать своё любопытство.              — Не бери в голову! — Жан смущённо улыбнулся и почесал затылок. — Наверное, я даже рад, что ты тут…       — А что это? — Микаса двинулась вглубь комнаты, с интересом разглядывая цветные полотна.       — Ну… Что-то вроде моей личной галереи.       — Ты художник? — Она посмотрела на него широко распахнутыми глазами.       — Ну, не прям… — Жан смущённо отвёл взгляд и снова пальцами царапнул затылок. — Но кое-что умею.       — Это прекрасно…       Микаса продолжила свою индивидуальную экскурсию, каждый раз останавливаясь, подходя ближе, склоняя голову, а затем следуя к следующему изображению. Пока Аккерман заворожённо созерцала пейзажи, Жан так же заворожённо наблюдал за ней.       Она тут. Его муза и вдохновение. Он думал о том, что здесь, в его храме гармонии, Микаса на своём месте. В этой комнате находится всё для свободного полёта его фантазии: полумрак, тишина, свечи, бочонки красок и теперь — она. Кирштейн сам не заметил, как на душе его воцарилось спокойствие, а кончики губ поползли вверх.       — Можно я тебя нарисую?       — Что? — Микаса оторвалась от картин и посмотрела на Жана.       — Я хочу тебя нарисовать… Написать картину с твоей натуры. Можно?       — Но… — Она запнулась. — Но я не модель и не красивый цветок, да и не знаю, что нужно делать.       — Микаса, — он подошёл к ней и взял её ладони в свои, — ты самый прекрасный цветок из всех, что есть в нашем мире! И главное — я знаю, что делать.       Микаса почувствовала, как от тёплых рук Жана по её телу пронёсся табун мурашек. Она робко кивнула.       Кирштейн, не выпуская её ладоней из своих, провёл Микасу в центр комнатки, где стояло небольшое мягкое кресло.       — Можешь снять обувь?              Она кивнула, наспех расшнуровала армейские сапоги и откинула их в угол. Жана это повеселило.       — Спасибо. Теперь мне нужно, чтобы ты села на спинку кресла, а ноги поставила на подушку.       Микаса послушно выполнила все указания и в нервном ожидании уставилась на Кирштейна.       — И что теперь?       — Ничего. Всё, что тебе нужно, — это быть тут и быть собой. — Он мягко улыбнулся и поставил напротив неё мольберт. — Где-то у меня был подходящий пейзаж для тебя.       Жан задумчиво побродил по комнате, то и дело поднимая и переворачивая картины, разглядывал их и клал на место.       — Вот оно!       Он радостно подхватил одно из полотен, бережно установил его на раму и отступил на пару шагов.       Микаса с неподдельным интересом следила за движениями Кирштейна.       Он прищурился, подпёр пальцами подбородок и долго вглядывался в холст. Переведя взгляд на свою натурщицу, несколько раз оглядел её с ног до головы. Затем отошёл, взял несколько кистей, положил их на небольшую тумбу рядом с мольбертом, туда же кинул палитру и подтащил поближе банки с краской.       — Это не быстро. Я сначала сделаю набросок и уже завтра добавлю больше красок, бликов и теней.       Жан вынул из-за уха маленький карандаш и встал вплотную к холсту.       Сколько точно прошло времени, Аккерман не знает. По ощущениям — вечность. Всё это время Кирштейн молчал, периодически выглядывал из-за полотна, чертыхался, окунал кисти то в одну, то в другую краску и мычал под нос какую-то мелодию. Микаса не жаловалась. У неё затекли ноги, одеревенела спина, и её жутко клонило в сон, но она терпела. Ей было безумно интересно наблюдать за работой Жана, увидеть его с новой стороны. Энтузиазм и любопытство сильнее скуки.       Прошло ещё несколько столетий, прежде чем художник с глубоким вздохом отошёл от мольберта и протёр ладонью лоб, оставив жёлтую полоску краски.       — Ну что ж… — Жан широко улыбнулся. — Я вполне доволен!       — Я хочу посмотреть!       Микаса с большим облегчением покинула ненавистное кресло и двинулась в сторону картины.       — Нет! — Он преградил ей путь.       — Что? Почему?       — Ну… Она ещё не закончена, а такие работы неприлично показывать. — Жан почесал затылок. — Завтра закончу, и можно будет смотреть!       — Ладно! — Микаса обиженно надула губы и отступила.       — Спасибо.       Не успел Жан расслабиться и отойти, как Аккерман резко ринулась мимо него, забегая за рабочую сторону холста.       — Микаса! — испуганно завопил Кирштейн, но тут же заметил, как она остановилась, широко распахнув глаза и закрыв рот ладонями. — Сказал же, что там ерунда пока…       — Жан… — Она опустила руки и сделала шаг к мольберту. — Это прекрасно!       Картина изображает поле, усеянное бесчисленным количеством подсолнухов. Их золотые лепестки уходят далеко за горизонт, сливаясь там с голубым небосводом, несущем на себе пышную вату облаков. По центру, среди бескрайней красоты, стоит девушка. На её ногах нет обуви, а белое воздушное платье невесомо очерчивает её фигуру. Она щурит глаза, глядя в небо, и на её лице сияет нежная улыбка.       — Это не я, — шепчет Микаса.       — Конечно, ты, — так же тихо отвечает Жан и подходит ближе, останавливаясь за её спиной.       — Эта девушка красива и излучает какую-то солнечную энергию, а я — нет.       — Для меня — да.       Микаса повернулась, едва не ткнувшись носом в его грудь, и подняла взгляд.              Жан нервно сглотнул. Слишком близко. Глаза в глаза. Настолько близко, что он чувствует тепло её тела.       — Для тебя?       — Да. Ты для меня самый яркий и самый нежный цветок, Микаса. Среди тысяч прекрасных бутонов для меня самый особенный — ты.       Он продолжает смотреть с мнимым спокойствием, а у самого сердце мощными толчками пробивает грудную клетку.       Жан видит, как Аккерман на секунду отводит глаза, а затем снова ловит его взгляд.       — Спасибо.       Она медленно приподнимается на носочках и легко касается его губ.       От этого действия у него из груди выбивает весь воздух. Голову ведёт, и всё, что он может сделать, — слабо кивнуть.       Микаса тихо усмехается и снова тянется к нему, оставляя уже более осязаемый поцелуй.       Кирштейну кажется, что он проваливается в сон. В одну из тех уютных и сладких грёз, о которых он думал в самые тяжёлые дни. Он пятится назад, задевает пяткой баночку краски, и та зелёным одеялом окутывает небольшой участок пола. Жан суетится в попытке поднять ёмкость с остатками, поскальзывается и с грохотом шлёпается в яркую лужу.       Пока парень, наполовину раскрашенный в зелёный цвет, пытается осознать случившееся, Микаса заходится звонким хохотом.       Кирштейн постепенно перенимает её настроение. На его лице появляется хитрая улыбка.       — Иди обниму! — Он поднимается и широко раскидывает руки.       — Ну уж нет!       Микаса, всё ещё со смехом, отступает на шаг.       — Почему же? — Жан надувает губы и двигается к девушке. — Я упал, запачкался, и я расстроен — меня нужно обнять!       — Нет!       Аккерман с воплем отбегает, пытаясь скрыться за креслом, но Жан срывается следом за ней.       Их импровизированные догонялки не продлились долго — маленькое помещение не даёт и малейшего шанса уйти от преследования. Кирштейн быстро настигает Микасу, обхватывает её руками вокруг талии и приподнимает на пару сантиметров от пола.       — Попалась!       — Нет! Немедленно опусти меня! — сквозь хохот требует Аккерман.       — Хорошо, как скажете, мадам!       Он тащит её к той самой лужице и ставит босыми ногами прямо в центр.       — Выполнено, мадам! — Он наигранно кланяется.       Микаса быстро наклоняется, окунает руки в зелёную краску, а затем оставляет два отпечатка на щеках Кирштейна.       — Вот вам, сэр, за подобное неуважение к леди!       Жан не может отвести от неё глаз. Микаса тут, рядом с ним, дурачится, громко смеётся и, он надеется, счастлива. В груди разливается тепло, и на душе становится так спокойно, как никогда.       Он подходит в ней почти вплотную, смотрит туманным взглядом, а затем склоняется, касаясь её губ своими. Кирштейн не торопится. Медленно отдаётся ощущениям, стараясь прочувствовать, запомнить этот момент. Он замечает, как робко, осторожно девушка отвечает. Она первая углубляет поцелуй и руками обхватывает мужскую шею. Жан скользит языком в её рот, и Микаса с тихим вздохом повторяет за ним, подстраиваясь под движения, прижимая его ближе к себе. Кирштейн сжимает её талию и слегка отстраняется.       — Микаса…       — Нет! — Она растерянно смотрит на него, дышит часто, рвано. — Пожалуйста.       — Ты уверена? — Его трясёт, он знает, что если не сейчас, то больше никогда даже пальцем коснуться её не сможет.       — На сто процентов.       Микаса снова тянется к нему, целует уже смело. Жан не сопротивляется, отвечает настойчивее, подхватывает её под бёдра, и Аккерман сразу же обвивает ногами его тело.       Кирштейн смахивает все инструменты с тумбы, усаживает на неё девушку и коленом разводит её ноги, чтобы встать между ними. Он жадно изучает плавные изгибы её тела, зарывается ладонью в волосы, слегка оттягивая, и Микаса запрокидывает голову, открывая доступ к шее. Жан влажными поцелуями прокладывает дорожку от подбородка к ключицам, пробуя на вкус горячую бархатную кожу. Аккерман тихо стонет, тянется к его рубашке и начинает медленно освобождать каждую пуговицу из петли. Она ведёт ладонями по его плечам, сбрасывая лишнюю одежду. Жан отрывается от своего занятия и быстро расправляется с пуговицами её блузки, откидывая ткань куда-то в угол комнаты. Он невесомо ведёт пальцами по груди, обтянутой хлопковым полупрозрачным бюстгальтером. Микаса заводит руки за спину и расцепляет застёжку. Кирштейн взглядом облизывает тело перед ним, сглатывает слюну от нетерпения. Женские ладони тянутся к поясу его брюк.       — Погоди. — Жан перехватывает её запястье, и Микаса склоняет голову в немом вопросе.       Кирштейн берет её на руки и переносит, усаживая на мягкую подушку кресла.       — Хочу кое-что попробовать.       Микаса молча наблюдает за его действиями. Он опускается перед ней на колени, расстёгивает пуговицу на поясе и медленно стягивает с неё брюки, оставляя лишь бельё, на котором видна небольшая влажная полосочка. Жан обхватывает ладонью её щиколотку, приподнимает, поцелуями поднимается до колена, а затем закидывает ногу девушки на своё плечо. Он скользит языком по бёдрам, целуя и прикусывая кожу, руками мнёт ягодицы. Микаса тихонько постанывает. Кирштейн пальцем цепляет резинку трусов и тянет вниз. Девушка напрягается.       — Расслабься. Это должно быть приятно.       Жан освобождает от одежды самое желанное место. Кожа там выглядят влажной, вызывая желание прикоснуться, провести пальцем, попробовать на вкус. Он разводит ноги Микасы в стороны, склоняется и широким мазком языка ведёт между нежных складок. Аккерман вскрикивает, дёргается всем телом и тут же рукой останавливает голову Жана.       — Не бойся. — Он улыбается, берёт её ладонь в свою и оставляет поцелуй на каждом пальчике. — Для меня это тоже впервые, но, прошу, доверься мне.       Микаса слабо кивает и убирает руку.       Кирштейн снова опускается между её ног, целует бёдра, облизывает половые губы, не заходя дальше, давая привыкнуть к ощущениям. Аккерман часто дышит, подёргивается от прикосновений, а когда начинает слабо двигать бёдрами, Жан снова запускает язык между складок. Девушка вскрикивает, вздрагивает, но на этот раз не останавливает его. Жана самого потряхивает от наслаждения. Кажется, ему достаточно её вкуса и тихих стонов, чтобы кончить. Он водит языком по кругу, вырисовывает узоры на горячей мокрой коже. Член туго упирается в плотную ткань армейских брюк. Возбуждение накрывает его густым туманом, застилая взгляд серой дымкой. Жан кончиком языка задевает клитор, обводит его, а затем обхватывает губами, слабо посасывая. Микаса надрывно стонет, ладонью пытается сдержать звуки, извивается. Кирштейн сильнее обхватывает её бёдра, зарываясь лицом между её ног, и подбородок тут же покрывается смазкой. Он с наслаждением вылизывает каждый миллиметр, затем опускается ниже, проникая глубже — во влагалище, — и чувствует, как её стенки сокращаются, обхватывая язык. Аккерман вскрикивает особенно сладко, и Жану кружит голову от этого звука. Он не останавливается, сильнее распаляя девушку. Его так сильно возбуждает происходящее, что он готов рычать от удовольствия.       — Жан… Жа-ан… — Она так приятно выстанывает его имя. — Пожа-а-а-луйста!       Его лицо полностью покрыто смазкой. Он снова втягивает в рот клитор, и Микаса задыхается в стоне.       — Пожа-алуйста… Я хочу тебя, — буквально скулит она.       Жан отстраняется, поднимает взгляд и облизывает губы. Зрачки девушки полностью перекрыли радужку, будто она кошка в тёмной комнате. Он встаёт, быстро расправляется с брюками, откидывая их в сторону. Член ноет от возбуждения. Кирштейн поднимает Микасу, разворачивается и опускается в кресло, усаживая её на себя.       — Попробуй сама, — нежно шепчет ей в самое ухо.       Аккерман смотрит ему в глаза и медленно опускается, направляя в себя набухший член. Когда головка проникает внутрь, Микаса рвано вдыхает и закатывает глаза. Она кладёт ладони на плечи Жана и начинает медленно раскачиваться, опускаясь ниже. Кирштейн сжимает её бёдра, помогая двигаться. Девушка садится до конца, полностью вбирая в себя орган, и замирает.       — У меня голова кружится… — всхлипывает Микаса. — Я очень хочу…       Жан сразу всё понимает — сам еле сдерживается. Он начинает двигаться. Аккерман выгибается, протяжно стонет, царапает ногтями его кожу. Кирштейн обхватывает её руками, прижимая к себе.       — Жа-ан… Пожа-алуйста… — Его медленные движения для неё словно пытка.       Он начинает двигаться быстрее, набирая темп. Жан сильнее сжимает девушку, входит резче, жёстче. Микаса кричит его имя, хнычет, умоляет. Он чувствует, как её стенки напрягаются — она на грани. Кирштейн впивается губами в её шею, оставляя яркое пятнышко, затем склоняется и шепчет:       — Давай, Микаса. Кончи для меня.       Она протяжно вскрикивает, опускается на его тело и мелко дрожит, сжимаясь вокруг него.       Жан хрипло стонет от наслаждения, начинает вбиваться быстрее, хаотичнее. Член становится каменным. Всего пара сильных толчков — и сперма тугими толчками выплёскивается в тело девушки.       Кирштейн прикрывает глаза, обнимает Микасу, которая судорожно дышит, лёжа на его груди, и целует растрёпанную макушку.       — Ты как? — В горле пересохло.       — Прекрасно. — Она сглатывает вязкую слюну. — А ты?       — Превосходно.       Микаса поднимает голову и смотрит ему в глаза.       — Так ты говоришь, завтра нужно будет что-то дорисовать? — Она хитро улыбается.       Жан хрипло смеётся:       — Да. Кое-что определённо нужно доделать.