Auxiliary forces

Заметить перемены в поведении Инхо было несложно. По крайней мере, для него. За годы совместной работы офицер научился распознавать эмоции своего босса даже сквозь холодную пластиковую маску. Он слишком хорошо выучил язык его тела, знал каждый его жест, замечал малейшее напряжение даже под жесткой тканью формы ведущего. Инхо никогда не выглядел хрупким в его глазах. Скорее неприступным, холодным и отстраненным. Когда он принял бремя этой жизни, то сразу выстроил вокруг себя невидимую линию обороны, которую никто не смеет переступить. Это было не удивительно и даже ожидаемо — у любого адекватного человека крыша бы после такого непременно поехала. К счастью, офицер себя психически здоровым не считал, поэтому бояться ему здесь было нечего. Вернее, так казалось. До Инхо. Сначала он просто вызывал интерес — как начальник, как ведущий — фигура, поставленная самим создателем во главе игр. Бывший игрок, сломленный, но собранный, криво склеенный заново с множеством недостающих фрагментов. Офицеру было интересно, сможет ли он когда-нибудь втереться к нему в доверие, обеспечить себе легкую работу в будущем. Впрочем, он не особо старался прийти к этому, не прилагал никаких усилий. До прошлого года, когда после завершения игр, еще до подписания договора о следующем сезоне, он решил пойти ва-банк и поцеловать Инхо. Просто ради интереса — посмотреть на реакцию. И реакция была неожиданная. Не гнев, не отвращение, не похоть — а лишь легкое удивление, едва заметное на каменном лице. — Что ты хочешь? — спросил тогда Инхо, касаясь пальцами собственных губ, словно пытался осознать, действительно ли произошло то, о чем он думал. — Тебя, — просто ответил офицер, ни на что не надеясь. Инхо застыл на несколько долгих мгновений, глядя ему прямо в глаза, а когда наконец снова подал признаки жизни, офицер задержал дыхание. Потому что Инхо кивнул. Кивнул, опуская ладонь ото рта к шее, неловко сжимая кожу, но не отводя взгляда. — Я не знаю, что надо делать, — признался он, впрочем без стыда или смущения в голосе. — Расскажи мне. С тех пор Инхо был весь его. На удивление, подчинить его оказалось легче, чем офицер ожидал. Возможно, вечное стремление Инхо все контролировать сводило его с ума, и хоть иногда он хотел просто отдаться в чужое распоряжение. Он не был нежным и не ждал того от офицера, — был грубым и громким, и зачастую сам просил об этом. Но в этот раз все иначе. Контроль Инхо над играми опасно шатается из-за игрока четыреста пятьдесят шесть, того самого, которого сам Инхо провоцировал, звал и заманивал, с жадным вниманием следил за каждым его выбором. Небольшое восстание, предложенное Гихуном, идет настолько хорошо, что офицер даже на мгновение задумывается — не предаст ли Инхо их всех только из-за своей прихоти? Но взгляд Инхо, направленный на него со всех экранов в контрольном центре, говорит о том, что все вот-вот изменится. Все и правда меняется. Инхо выходит из игры, а игрок триста девяносто, друг Гихуна, погибает у того на глазах, так глупо и напрасно. От руки Инхо. Офицер появляется на пороге его офиса сначала как подчиненный — осведомиться о том, что будет дальше и нужна ли его помощь. Инхо стоит у стола спиной, наполняя стакан виски. Звук льющейся жидкости отдается эхом от холодных стен, и даже в том, как Инхо наливает себе алкоголь, чувствуется его напряжение. — Уходи, — холодно произносит он, не оборачиваясь. Но офицер давно уже забыл, что значит исполнять приказы Инхо. Он вздыхает громко, почти вызывающе, и подходит ближе. С каждым шагом чувствует, как напрягается спина босса. Хочет коснуться его, положить руку между лопаток, привычно, уверенно, по-хозяйски. Но не успевает. Инхо резко разворачивается, хватает его за ворот формы, рывком притягивает к себе. — Я сказал, убирайся. Мне это не нужно сейчас. — Я пришел не за этим, — спокойно, но уверенно отвечает офицер. Он смотрит в глаза Инхо, и в холодном прищуре на мгновение мелькает любопытство. Впрочем, Инхо снова прячет все под маской безразличия. — Мне плевать, зачем ты пришел, — бросает он, отпуская офицера. Рукой он раздраженно проводит по волосам, убирая мешающие пряди назад. Напряжение пропитывает воздух и впивается в кожу мелкими иголками, офицер это чувствует. Он понимает, в чем дело, даже если Инхо ему об этом не говорит. А дело в том, что Инхо едва не потерял контроль. Почти проиграл, будучи внутри системы, во главе. И, возможно, не помешай он Гихуну в последний момент, у того и правда получилось бы проникнуть в контрольный центр. Это был бы провал. И вместе с тем…. Инхо хотел этого, он ждал, что у Гихуна все получится, что он ворвется в его жизнь, вытащит его из этой тьмы. Но не сложилось. Сейчас именно последствия этих действий съедали его изнутри. Эмоции бушевали, как шторм в запертой бутылке, выплескиваясь наружу с такой силой, что, казалось, Инхо мог даже ударить его. Но офицер этого не боится. Он хватает Инхо за шею, чтобы притянуть ближе, но тот оказывается резче и быстрее, разворачивает их, вырываясь из ловушки, в которую загнал его офицер. Теперь Инхо прижимает его к столу, нависая сверху, упираясь ладонями в поверхность по обе стороны от его бедер. В его глазах плещется ярость и сдерживаемое раздражение, и офицер с трудом подавляет желание облизнуть пересохшие губы. Инхо сейчас слишком привлекателен — не только внешне, но и эмоционально. В этом гневе, в этой власти, в неумолимости взгляда есть нечто опасное и завораживающее. Инхо сжимает его бедра ногами, удерживая на месте, так же, как обычно делает сам офицер. — Я пришел именно ради этого, — тихо, но с железной решимостью произносит офицер, не отводя взгляда от его ледяных глаз. — Можешь взять меня. Инхо будто не сразу осознает смысл услышанного. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем его брови вздрагивают, и он немного отстраняется, увеличивая расстояние между их лицами. — Я хочу этого, — добавляет офицер. — Я расскажу как. Инхо снова хватает его за ворот кофты, и офицер уже готовится к тому, что его все-таки выставят за дверь, но, немного помедлив, Инхо все же целует его. Не аккуратно и нежно, а настойчиво и даже грубо — кусает нижнюю губу в уголке, заполняя их рты вкусом непролившейся крови. Он опускает руки, крепко сжимает бедра офицера, поднимает его одним резким движением и усаживает на стол, раздвигает ноги и встает между ними, прижимаясь пахом к паху. Офицер выдыхает, опираясь ладонями на плечи Инхо. Сердце бешено колотится, отдаваясь эхом в голове. В висках стучит, кровь пульсирует в венах, тело горит от напряжения, маячащих на краю сознания мыслей и желания. От того, что он отдает себя Инхо. Он уже был пассивом в постели, и прекрасно помнит все плюсы этой позиции — тонкое наслаждение, блаженную слабость и внутреннюю теплоту. Но помнит и боль, и возможные неприятные последствия — сами ощущения давно стерлись из памяти, но остался факт их существования. Он не боится этого, скорее переживает из-за того, что для Инхо это впервые. Офицер готов помочь ему, но не уверен, что Инхо будет его слушать сейчас. Он рваными движениями расстегивает розовый пояс и тянет штаны вниз, взглядом прося офицера приподнять бедра. Снимает только один ботинок, так что брюки с бельем повисают на щиколотке правой ноги, но обоим плевать. Холодная ладонь Инхо ложится на его еще не возбужденный член. Инхо сжимает его, проводя рукой по всей длине. Офицер прикрывает глаза и хватает его за запястье. — Понадобится смазка. Она у тебя здесь есть, я помню. Инхо молча отступает, обходит стол, с шумом открывает по очереди ящики. Офицер тем временем рвано вздыхает, хватает стоящий рядом стакан виски, который они чудом еще не успели опрокинуть, и одним залпом осушает его, чуть успокаивая нервы. Затем отставляет стакан и бутылку подальше, из кармана кофты достает сигареты, прикуривает и выпускает дым сквозь стиснутые зубы, наблюдая, как он лениво стелется вверх. Он кладет руку себе на член, медленно поглаживая. Оборачивается, ловя жадный взгляд Инхо, и прикусывает губу. Тот возвращается, вновь устраиваясь между его ног. Щелчок открывания баночки лубриканта кажется невыносимо громким. Офицер смотрит ему в глаза, кладет ладонь на шею, притягивая ближе, а рукой с зажатой сигаретой опирается на стол, чтобы не съезжать. Их губы сталкиваются снова жарко и властно. Инхо перехватывает контроль, сжимает до боли волосы офицера, удерживая голову на месте, углубляет поцелуй первым, глотает его низкий, сдавленный стон. Офицер ощущает прохладу смазки на коже. Чуть двигает бедрами навстречу, чувствуя руку Инхо на члене. Она сжимается у основания, двигается вверх, палец давит на головку, повторяет несколько раз. Потом двигается ниже — сжимает яйца, водит по чувствительной коже вокруг, и офицер чувствует, как мышцы непроизвольно натягиваются, а ягодицы напрягаются. Инхо тянет его за бедра на себя, и ему приходится отпустить его шею, чтобы удержаться обеими руками от падения назад. Он ложится на локти, приподнимая бедра, обхватывает Инхо ногами за талию. Смазки становится больше, пальцы скользят между ягодиц, надавливая на вход. Снова и снова. — Начни с двух, — говорит офицер, глядя в потолок. Он думал об этом весь день, поэтому подготовился заранее, с одной стороны, ради Инхо, чтобы не мучить ожиданием, с другой — ради себя, переживая о том, что тот может и вовсе сорваться. Просить дважды не приходится. Он неаккуратно и нетерпеливо проталкивает два пальца внутрь, может и медленно, но с резкими рывками, встречая сопротивление. Погружает их полностью, игнорируя то, как с шипением втягивает воздух сквозь зубы офицер. Он прикрывает глаза, прилагая усилия, чтобы расслабиться, но на вдохе мышцы все равно непроизвольно сжимаются вокруг пальцев, пронзая внутренности легким жжением. Инхо двигает пальцами торопливо, местами неуклюже, периодически сгибая или разводя их внутри, вспоминая, как все происходило, когда офицер был сверху. Офицер запрокидывает голову, дышит прерывисто, и когда Инхо нащупывает простату, с непривычки и от неожиданности, с губ слетает протяжный стон, отдающийся в ушах будто откуда-то издалека. Он с шумом падает на спину, глухо ударяясь затылком о столешницу. Сигарета дрожит в пальцах, когда он подносит ее к губам. Сделав затяжку, офицер чуть сдавленно выдыхает, и в этот момент Инхо снова касается особенно чувствительной точки, вызывая невольное движение бедер. Жажда большего толкает офицера опустить руку на член; он собирает капли выступившего семени и медленно растирает по всей длине. Инхо добавляет третий палец. Офицер сжимает зубы от напряжения, сдерживает стон, прикрывая глаза, но Инхо тут же хватает его за подбородок привлекая внимание и заставляя встретиться с ним взглядом. — Я хочу тебя слышать. Не сдерживайся, — голос его звучит не как просьба, а как приказ. Офицер чуть приоткрывает рот, не то от удивления, не то от жара внутри, и из глубины горла вырывается низкий протяжный звук. — Ты тоже, — коротко бросает он. — Не сдерживайся. Инхо убирает пальцы с влажным, хлюпающим звуком, и офицер морщится, ощущая, как мышцы сокращаются вокруг пустоты. Он поворачивает голову на бок и видит, как Инхо быстро стягивает штаны и белье, проводит ладонью по собственному возбуждению и довольно запрокидывает голову. Затем быстро, чуть дерганно надевает презерватив и добавляет смазку, много смазки, но дальше действовать не решается. Офицер снова поднимается на локтях, рукой, которой все еще держит сигарету, он обхватывает Инхо за голову, заставляя наклониться, и втягивает его в глубокий поцелуй. Одновременно он двигает бедра ближе к краю стола. — Можешь начинать. Только… медленно. Инхо кивает, опускает голову и выглядит как завороженный, когда медленно погружает член внутрь. Невольно он прикрывает глаза и открывает рот, словно тонет в новых ощущениях. Офицер роняет смешок, наблюдая за его лицом — он знает, что это чувство ни с чем не сравнится, знает, что Инхо это нравится. Это заметно и в его глазах, когда Инхо снова смотрит на него, в том как они темнеют наполняясь похотью, желанием и злостью. Но злость направлена не на него, офицера, а на ситуацию, которая не давала Инхо покоя последнее время. Инхо наваливается на него, опираясь обеими руками о стол, и целует жадно, с надрывом. Первый толчок — грубый, резкий: он полностью выходит и вгоняет член обратно до самого конца, смешивая их стоны в поцелуе, вцепляясь в губы, не давая офицеру возможность вдохнуть или отстраниться. Офицер резко хватает его за волосы, оттягивая голову назад. В его взгляде плещется тьма, и даже почти угроза. — Полегче, — рявкает он, опуская руку на бедро Инхо и сжимая его до белизны костяшек. Инхо игнорирует его, продолжает, будто нарочно. Это раздражает и одновременно… заводит. Боль и наслаждение сливаются в одно, растекаются по телу, под кожей, будто ток. Он наклоняется к шее, не целует, кусает мелко, зло, горячее дыхание касается уха, а толчки становятся только грубее и глубже. Офицер напрягает руки, чтобы удержаться на месте и не съехать со стола. — Ты сам сказал не сдерживаться, — хрипит Инхо ему в ухо, и офицер задыхается от удовольствия и беззастенчиво стонет, когда Инхо хватает его за бедра, притягивая к себе рывком, сшибая тело об тело, так что пошлые звуки хлопков начинают стремительно заполнять комнату. У него перехватывает дыхание. Стол под ними еле заметно двигается, всего на миллиметр, но в таком положении это ощущается слишком сильно. Косточки таза горят от постоянных ударов о деревянную поверхность, руки болят от неудобного упора. А кофта, что под неаккуратными действиями сползла со стороны ключицы, натирает кожу, и язычок молнии то и дело неприятно бьется о кость. Инхо будто это замечает, рывком расстегивает кофту, стаскивает с плеч, задирает пропитанную потом водолазку, насколько позволяет пространство. Его ладонь жадно скользит вверх — по ребрам и груди, оставляя после себя легкие царапины; он пересчитывает пальцами каждую выемку, потом медленно опускается по животу, гладит напряженную кожу, как будто извиняется, хотя толчки от этого нежнее не становятся. Они стонут одновременно, и офицер запрокидывает голову от избытка ощущений. Он снова подносит сигарету к губам и выдыхает дым между ними, зная, как это злит Инхо. И действительно — тот смотрит с раздражением, брови хмурятся, глаза темнеют. — Убери это, — холодно командует он, и прежде чем офицер успевает отреагировать, он резко вытаскивает сигарету из пальцев и тушит ее в пепельнице, стоящей в другом конце стола. Офицер низко смеется, глядя ему в глаза. Облизывает губы, переводит вес на одну руку, другой обхватывая собственный член. Прикрывает глаза, упиваясь ощущениями. Он слышит какие-то слова Инхо, но разум их уже не улавливает. Осознание приходит только тогда, когда Инхо вновь сжимает его подбородок пальцами, заставляя поднять голову и раскрыть веки. — На меня смотри, — повторяет он. Это явно не первая попытка добиться внимания. — Не закрывай глаза. Не отворачивайся. Офицер кивает машинально, словно во сне. Он ошеломлен и заворожен. Инхо касается его губ легко, почти мимолетно, и тут же отстраняется. Затем, обхватив за талию, тянет на себя, входит резко и безапелляционно, как когда-то делал сам офицер. Перенимает его манеру, его жесткость, его власть. И наслаждается этим. Когда Инхо, приоткрыв рот, глухо стонет, не разрывая зрительного контакта, у офицера все внутри горит. Он сильнее сжимает свой член, двигая рукой быстро, грубо, не заботясь о ритме. Напрягает ягодицы, крутит бедрами, чувствует, как подрагивают ноги, когда он крепче обхватывает Инхо, притягивая его ближе. Он не может совладать с собой и все же закрывает глаза, поддаваясь нарастающей волне, почти на грани оргазма… но все резко обрывается, когда Инхо хватает его руку и уводит ее за голову, наваливаясь на него всем телом. Офицер раскрывает глаза, глядит почти умоляюще. Когда реакции не следует, тянется к себе второй рукой, но Инхо перехватывает и ее и удерживает над головой теперь обе. Он смотрит офицеру в глаза — так близко, не целует, но дышит с ним в унисон. Движения становятся рваными, сбивчивыми, и он сам сдерживает стоны, хотя прежде запрещал это офицеру. Это почти иронично. — Тебе нравится это? — хрипло шепчет офицер с усмешкой, приподнимая голову, чтобы быть ближе к губам Инхо, но все равно не достает. — Доминировать? Инхо рвано выдыхает, взгляд скользит с губ на глаза, потом выше — на его руки, стиснутые над головой. Лицо его темнеет, становится опасным. — Хочу приковать тебя. — Теми же наручниками, которыми приковал игрока четыреста пятьдесят шесть? — срывается с губ офицера прежде, чем он успевает подумать. Он ругается про себя. За глупость, за эмоции, за то, что так легко и бездумно выдает себя с потрохами. Инхо на мгновение хмурится, и его возможная реакция даже слегка пугает, но затем он роняет на удивление веселый смешок. — Ревнуешь? — спрашивает он, и, прежде, чем офицер успевает ответить, накрывает его губы своими. Офицер благодарен ему за это. Никто из них не хочет знать, каков был бы ответ. Они не в той ситуации, чтобы разбираться с отношениями, и оба с этим согласны. — У нас будут свои наручники, — выдыхает Инхо ему в губы, разрывая поцелуй. Ниточка слюны повисает между ними, и офицер смахивает ее языком. — Поэкспериментируем в следующий раз, — бросает он поспешно и вновь тянется к Инхо, и в этот раз получает мгновенный отклик. Он дергает руками, пытаясь высвободиться, но Инхо лишь крепче сжимает его запястья. Тогда он обвивает его тело ногами, притягивает ближе, сам двигается быстрее, резко поднимает бедра, стонет прямо в губы, выгибается изо всех сил, насколько позволяет положение. Запрокидывает голову, когда оргазм накрывает его полностью, стремительно и беспощадно. Мышцы ритмично сокращаются, тело захлебывается в удовольствии, мечется между жаждой большего и желанием раствориться в этом до конца. — Блять, — срывается с губ Инхо, когда офицер сжимается вокруг него, не прекращая двигать бедрами. Он последний раз целует вспотевшую шею и тоже кончает, утыкаясь лбом в плечо. Его хватка слабеет, он обрушивается грудью на офицера, и тот сразу же освобождает руки, зарываясь пальцами в его волосы. Из груди офицера вырывается смешок — и он сам не знает, был ли он следствием хорошего настроения или это просто нервное. Инхо никак это не комментирует. Он медленно отстраняется, глубоко дыша, разворачивается и, опираясь бедрами о край стола, дрожащими пальцами осторожно снимает презерватив и натягивает сначала белье на чувствительную кожу, а затем и брюки. Офицер замечает, что его водолазка и плащ испачканы спермой, и, опустив взгляд на собственную форму, понимает, что ее состояние не лучше. Он поднимается на слабых руках, усаживается на столе, лениво натягивает одежду на ноги, а затем опускает их на пол, чтобы одеться полностью. Инхо проводит рукой по волосам и вдруг смотрит на него с нехарактерной для себя мягкостью, так что внутри у офицера все сжимается. Они стоят плечом к плечу, поправляя одежду, изредка обмениваясь короткими взглядами. И вдруг Инхо разворачивается, запускает ладонь под ткань его кофты и касается кожи живота осторожно, почти нежно, не отводя взгляда. У офицера на мгновение перехватывает дыхание. Инхо целует его, в этот раз не грубо и грязно, а вдумчиво, с чувством и страстью. И этот момент ощущается интимнее, чем все то, что происходило до, но офицер не хочет думать об этом.