Под натиском моего Бога.

Шепот, бархатистый смех, обдающее жаром дыхание. Нелепая пытка, создавшая столько проблем измученному донельзя слуге, вздрагивающему от любого касания и слова. Этот голос, схожий с шипением змеи, искушающий и порочный, бил по ушам и одновременно трогал душу, сжимая и сминая ее, как бумагу. В какой-то мере, Иван и был бумагой — чистый лист, который так и хотелось исписать, запятнать чернильными пятнами и грязными словами. Он был слишком податлив. И это было главным оружием в бледных, костлявых руках, хищно скользящих к горлу камергера. — Твоя жажда не сковывает тебя? — вопрошал чернявый мужчина, с особой осторожностью очерчивая второй рукой чужую грудь. Его дыхание становилось ближе, жгло шею, воспламеняло сознание, и картинка мира перед глазами предательски плыла. — Ты, мой заслуженный слуга, так хочешь испить самого сладкого и живительного напитка, наполнившего бы тебя жизнью. Ты обезвожен, ты жаждешь питья больше, чем чего-либо еще, и это же самое питье для тебя теперь самое главное в жизни. Остальное ты отбросил. Другое тебе не нужно. Тебя не интересует ничего другого, кроме того, чтобы спасти свою жизнь, что будет вот-вот разрушена из-за таких забавных обстоятельств... Но ты нашел то, что принесет тебе спасение. Целое море. Ты бросился к нему, выбиваясь из последних сил, склонился и попытался сглотнуть. Но вода соленая. Тебе плевать, ты пьешь и пьешь. Ты одержим этим чувством влаги, которое резко перебивается отвратительностью солености, сжигающей рецепторы. Однако продолжаешь. Еще и еще. Пока не падаешь лицом в воду и не умираешь. Ледяные пальцы стиснули горло. Блондин прерывисто выдохнул, с губ сорвался едва слышный полустон отчаяния. Лазурные глаза молчаливо просили прекратить, но губы были сомкнуты. Гончаров не понимал, к чему клонит Федор. Он не знал, чего от него хотят. Не понимал, почему его держат так близко, и с содроганием ожидал, пока ему позволят отстраниться, уйти прочь, забыть обо всем и никогда не вспоминать этого злосчастного момента. — Прошу... — просипел длинноволосый молодой человек. С мольбой глядя наверх, словно бы кто-то мог спасти его, вырвав из цепких лап, из ужасных объятий Достоевского, тот продолжил: — Милостивый господин, объясните... Что же это значит? Что вы хотите мне этим сказать? В ответ — лишь усмешка. Казалось, слова не были нужны. Тело стоявшего сзади человека все говорило за него: жадные и грязные, по своей натуре, прикосновения, непонятные речи, сбивчивое дыхание, что было абсолютно несвойственно темноволосому мужчине. Все было ясно, но не наивному отроку, отчаянно преданному своему наставнику и Богу, создавшему для него персональный ад, замаскированный под райский уголок. Воспаленное создание просто не могло критически мыслить, любые думы давались с тяжелым усилием, в голове был туман, и лишь образ объекта привязанности и преданности вел его через это место. Он озарял его своей улыбкой, ласковым словом, похвалой. Спасал, заставив отречься от чего-то, что светловолосый уже забыл. Но и убивал, заставляя глядеть на себя, пока зверски колотил по телу: ногам, рукам, животу. Но, что забавно, по лицу — никогда. Это было выше его сил, словно сломать любимую игрушку, коллекционную куклу, тщательно оберегаемую от любых повреждений. И внезапно слова вновь донеслись до слуха, заставив вздрогнуть и встревоженно сжаться: — Ангел мой, я и есть тот обезвоженный человек. Я тот, кто будет жаден до последней капли в водоеме, пускай это и смертельно. Ты же — мое море, — слова звучали извращенно, словно нетрезво и безумно. Но теперь, кажется, сумасшествие передастся и Гончарову, словно болезнь, будто раковая опухоль разрастется по мозгу и заполонит собой все его мысли, уже и без того пропитанные тошнотворной преданностью, не знающей ни начала, ни конца.