Из ребра змеи

«И сказал я: я одинок, как голос, который не может быть отделён от эха. И что взывает — не знает, чего хочет. Но эхо знает… и молчит». — Из «Трактата о Ложном Свете», аноним, XIV век

Том сидел, но не отдыхал — он, как всегда, ждал. Внутри было то странное, почти телесное раздражение, которое возникает, когда кто-то стоит слишком близко и дышит в затылок, даже если никого рядом нет. Он мысленно перебирал предстоящие дела, но каждый раз, возвращаясь к имени министра, чувствовал, как в глубине черепа появляется пульсирующая точка — маленькая, но не дающая покоя. Он давно перестал считать убийства чем-то значительным — это стало ремеслом. Но здесь было что-то другое. Не страх. Не угроза. Необходимость — и при этом непонятная тяжесть, как будто сам мир отказывается избавиться от этой фигуры. Он должен был уже убить. Министр мешал. Не был опасен — мешал. Как застрявшая в зубах кость, как капля воды на воротнике в мороз, как глухой звон там, где должна быть тишина. Министр не дрожал при его имени. Это раздражало больше всего. Он, Том, привык видеть в людях трещину, ту, куда можно просунуть палец и надавить, пока всё здание их личности не обрушится. Но этот глухой камень. Не крепость, нет. Камень, который бессмысленно лежит на дороге. Нельзя разрушить, нельзя обойти, только спотыкаться каждый раз. Лорелея стояла у окна. На ней было старинное платье из ткани, которой больше не ткут. Оно не шелестело, не обтекало тело, а будто дышало рядом с ним как вторая, независимая душа. Она ничего не говорила. Просто смотрела. Комната была тёмной не из-за недостатка света, даже огонь в камине здесь казался глухим, усталым. В углах клубилась тень, которую невозможно было разогнать. Холод от окна пробирал не кожу, а суставы. В воздухе стоял терпкий запах старой ткани, как в сундуке, который не открывали века. Магия была ощутима, как рябь на поверхности воды, — едва заметная, но неумолимая. — У тебя есть мнение? — спросил он резко. Перед тем как заговорить, она чуть повернула голову, как будто прислушиваясь к чему-то далёкому — но Том знал: это не звук. Это ощущение. Она тянула паузы, и в этих паузах было что-то невыносимое: он начинал думать, что она всё понимает заранее и просто ждёт, пока он сам произнесёт нужные слова. В её молчании было разоблачение — словно в эти мгновения она держала в руках его внутренности, невидимые для других. — Министр стар. И сам ищет смерти. — Это не совет. — Это объяснение. Он прошёлся по комнате. Шаг острый, резкий, как вздох ярости. Он чувствовал её. Всегда. Даже если уходил. Она… как остаток зелья на дне флакона. Когда-то он гордился её холодом. Он сам его вылепил — гладкий, как мрамор, точный, как выверенный заклинанием круг. Он мог смотреть на неё, как на совершенный инструмент, как на собственное доказательство, что магия может создавать не хуже природы. Теперь же это совершенство стало тесным, душным. Оно заполняло комнату, как густой дым, — и в этом дыму он начинал задыхаться. Нельзя вылить — нельзя допить. — Он хочет, чтобы я стал таким, как он, — сказал Том. — Спокойным. Примирённым. Он не понимает. — Он понимает, — сказала Лорелея. Том остановился. — Прекрати. — Что? — Так говорить. — Как? — Как будто ты знаешь меня. Она повернулась. Глаза её были пусты. Не мёртвы — пусты. Как гладь воды, которая не знает, кого утопить. — Я слышу твой голос, — сказала она. — Он трещит. — Потому что я злюсь. — Нет. Потому что ты боишься. Он подошёл ближе. — Я не боюсь, — процедил он. — Ты боишься себя. Потому что ты говоришь и не узнаёшь голос. Он ударил ладонью по столу. Хрустнула древесина. — Замолчи. — Я молчу, — сказала она. — Это ты кричишь. Он смотрел на неё. Он хотел уничтожить её. Не проклятьем. Не заклятием. Руками. Грубо. Жестоко. Как будто, если вдавить пальцы в горло она, наконец, станет настоящей. Но он дрожал. Гнев — как рвота. Гнев — как исповедь. Он впервые чувствовал, что его видят. Она стояла, не двигаясь. — Ты сотворил меня, — сказала она. — Я не знал, чем ты станешь. — А ты знаешь, кем стал ты? Он замолчал. Где-то наверху лопнуло зеркало. За окном каркнула ворона, упала и затихла. Доски пола тихо, но отчётливо отзывались на каждый шаг. Где-то в каминной чаше с редкой монотонностью падали капли — Том не понимал, что там могло капать. В стенах иногда прокатывался гул, как будто кто-то шёл по пустому коридору, но шаги не приближались и не удалялись. Он подошёл к ней вплотную. — Если ты будешь моим отражением, — прошептал он, — я разобью тебя. Как стекло. — Тогда ты порежешься. Он сжал кулаки. Он вгляделся в её лицо и вдруг понял: она говорит его голосом. Не тоном. Не фразами. Интонацией. Ритмом. Дыханием. И впервые за долгое время он не знал, кто из них двоих — человек.