Вплети в венок цветы полыни

Для Фёдора самой нелюбимой ночью была та, что выпадала на Ивана Купалу. Со всех сторон тянулся неестественный, расплывчатый, как в дурном сне, смех — кто-то пел, кто-то дурачился, кто-то бегал по деревне в венках и колоколах, и всё это вызывало у него только глухую неприязнь, как к чему-то неправильному, навязанному. Воздух был тяжёлым — пропахший дымом, пижмой, прелым болотом, чужими голосами, как будто ночь сама дышала слишком близко к его лицу. Он бы остался дома. У печки, с книгой. Там, где можно укрыться от людей и их странных традиций, от теней, что шевелятся у порога. Но нельзя. В их деревне было слишком много глаз и слишком много памяти. Кто-то обязательно заметит, кто-то обязательно скажет — «а вот Фёдор не вышел». А потом начнут шептаться: «вот и беды у нас пошли, с тех пор, как…» Он сидел с чужими. Не с друзьями — с невольными знакомыми. На круглом, поросшем мхом пне, возле костра, где языки пламени плясали, вытягиваясь то вверх, то вбок, словно пытаясь показать, что сами не рады быть здесь. Над головой ломались искры, в волосах застревала зола. Байка лилась в уши — очередная история о том, как кто-то видел, как кто-то пропал, как кто-то вернулся не тем, кем был. Саша, сидевший рядом, постоянно вздрагивал. Его голова то опускалась, то резко вскидывалась, будто он проваливался в сон и тут же тонул в кошмаре. Фёдор бросил на него взгляд — понятно. Не стоило пытаться днём переделать все дела за неделю. Но Саша пытался. И теперь сидел с мутным взглядом, с венком, съехавшим набок, и нервными пальцами, что всё время теребили подол рубахи. «Самая весёлая ночь в году», — вспомнил Фёдор слова Николая и тихо хмыкнул. Весёлая ночь. А ведь у него самого сердце било медленно и больно, как у зверя, прижатого к земле. Что-то было не так. Что-то было совсем не так, и это не имело отношения ни к кострам, ни к играм в папоротник. Он опустил взгляд и вытащил из кармана куколку. Соломенную, кособокую, с алым крестом на лице — слишком грубую, чтобы быть игрушкой, слишком точную, чтобы быть случайной. Он не знал, зачем она. Николай дал её молча, перед самым закатом, с коротким — «Держи. Будь сегодня ближе к людям». Он не объяснил, от чего она. Не сказал, что может случиться, если её потеряешь. Фёдор сжал её пальцами — хрупкая, сухая, она будто пульсировала в руке. Всё вокруг пело, смеяло, блестело — и только у него внутри было чувство, что он стоит на краю. И не костёр, и не праздник, и даже не тьма — не они были страшны. Страшна была тишина, что ждала за ними. И этого, впрочем, и пугалась вся их странная компания: весь вечер, а теперь и ночь, они ни разу не видели Николая. Он не подходил — ни с привычным смешком, ни с привычным хлопком по плечу. Его коса не мелькала в толпе, не сверкала в свете костра, не заплеталась чьими-то неловкими пальцами. Он не прошёлся вдоль лавок, не кинул в кого-нибудь берестой, не рассказывал, как каждый год кто-то утонул за папоротником, а потом якобы вернулся — уже не совсем человеком. Не сплёл и венка. Фёдор вдруг понял, что именно это кольнуло больше всего. Каждый год Николай делал ему венок — пусть кривой, пусть из чертополоха и подорожника, но с той самой озорной улыбкой, от которой становилось тепло. Вручал с обычной фразой: «Брось уже в воду, может, хоть тебя кто и подберёт», и каждый год получал за это тычок в бок. Это был их маленький обряд. Их смех. Их вечер. А в этот раз — пусто. И даже взрослые что-то хмуро перешёптывались, бросая взгляды в сторону леса. Слишком много настороженных лиц для праздника. Слишком мало песен, слишком сдержанный хоровод. Но никто не говорил вслух. Отсутствие одного человека не должно было портить всю атмосферу. Не должно было... Только вот для Фёдора отсутствие Николая будто выжигало всю эту ночь изнутри, оставляя пустое, гулкое эхо в груди. Не мог он не прийти. Не он. Кто угодно, но не Николай. Не тот, кто каждый год вытаскивал даже самых упрямых к костру. Не тот, кто знал всех и каждого, кто первым нырял в реку, кто знал, где в лесу цветёт Иван-да-Марья. Не тот, кто выдумывал самые невероятные страшилки, а потом первым смеялся над ними же. Солнечная улыбка — так он о нём думал. Николай был как солнце среди тени, как светлячок в чаще, как обещание, что всё ещё можно быть счастливым, даже в их странной, тихо вымирающей деревне, где каждый второй шептался о привидениях. Фёдор знал его с самого детства. Когда старый староста, дед Николая, был ещё жив, когда мать Фёдора только начинала кашлять по ночам. А потом — всё случилось слишком быстро. Мать умерла, и деревня, полная чужих спин и молчания, вдруг стала родной только потому, что один мальчишка сказал: «Будешь со мной». С тех пор они были вместе. Как братья. Ближе, чем братья. И сейчас, в гулком свете костра, Фёдор вдруг понял: что-то оборвалось. Что-то ускользнуло. Именно поэтому сердце его так сжалось, будто что-то призрачное, холодное и вязкое медленно сползало по спине, оставляя следы. Он смотрел, как другие веселятся. Как девчонки пускают венки по воде, как мальчишки кричат, прыгая через огонь, как священник бубнит себе под нос и крестит их на расстоянии. Но всё это было будто сквозь стекло. Пустота внутри него шевелилась. Он заполнял её воспоминаниями. О тех годах, когда Иван Купала был по-настоящему праздником. Когда радость казалась настоящей, а не вымученной. Когда рядом всегда был один юноша — светлый, громкий, живой. Фёдор не знал, что происходит. Но знал — ночь больше не та. И Николая больше не было рядом. Он помнил, как все деревенские жители сбегались на берег реки, чтобы вместе создать настоящее волшебство. Как сквозь гомон голосов вдруг раздавался его — весёлый, не терпящий возражений, и как рука Коли всегда находила его, крепко сжимала и уводила в самый центр этого гула. Там, среди сотен лиц, среди пучков ромашек и зверобоя, среди хороводов и шороха воды, рождалось ощущение — будто он принадлежит чему-то светлому и важному. Они вместе плели венки, Фёдор с осторожностью и упрямством, Николай — как попало, с травинками в волосах, с колючими шутками. И каждый раз в их венках была полынь. Горькая, серая, почти невзрачная. И каждый раз на вопрос, зачем она, Николай только смеялся. Громко, так, как будто в этом смехе пряталась целая тайна. А потом венки пускали по воде — под пение, под свет, под невидимые взгляды предков. Девушки загадывали любовь, юноши — судьбу. А взрослые разводили костры, бросали в пламя пригоршни соли, клали туда сны, записанные на бересте, жгли рубашки и гадали по искрам. Словно сам огонь, в эту ночь становился проводником — между страхами и надеждами, между миром живых и тем, что был рядом, слишком рядом. Так было… до прошлого года. Год, когда зимняя ночь унесла старосту. Дедушку Коли. Последнего, кто держал эту деревню на плаву не силой, а памятью, словом, тихой добротой. В ту ночь всё изменилось. Фёдор помнил, как Николай больше не смеялся. Как в тот год он впервые не взял его за руку, не вытолкнул к огню. Просто сидел в стороне, с лицом, которое будто застыло под льдом, и молчал. Фёдор стоял рядом, но не знал, как подойти. И, в конце концов, ушёл. Вернулся в свой дом — чужой, гулкий, холодный. Оставил его одного. Потому что люди шептались. Потому что кто-то говорил: «Не мешай ему горевать», «Ты ему никто», «Они не родня». И он послушал. Он ушёл. Он предал. Хоть и пытался потом вернуться. Хоть и приходил — с пирогом, с тишиной, с попытками поговорить. Но, возможно, было уже поздно. И вместо зимней тьмы, которую стоило бы провести рядом, он выбрал одиночество — своё и чужое. Он боялся. Боялся сломаться под чужими словами, под взглядами, под этой невидимой гранью, которая вдруг выросла между ними. Ведь кровь их и правда не связывала. Но разве это было важно раньше? До тех самых слов, до той самой ночи? Фёдор знал: он бросил его. Тогда. И, возможно, сейчас — расплата. Весь этот колорит праздника, казалось, был потерян и сейчас. Всё выглядело словно подменённым — веселье казалось наигранным, костёр — чужим, а песни — выученными наизусть, без души. Фёдор сидел немного в стороне, почти не слушая разговоров, ссутулившись, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. В груди копошился липкий, почти осязаемый страх, хотя он и не мог объяснить, чего именно боялся. Он вздрогнул, когда в ночной тишине вдруг раздался сухой хруст — и, опустив взгляд, увидел в своих руках сломанную соломенную куклу. Красный крест на лице был перетёрт, как будто стёрт чьей-то невидимой рукой. Тонкие соломинки торчали в стороны, словно у неё вырвали сердце. Фёдор сжал её крепче, но это не вернуло ей цельности. Это было… плохим знаком. Он не знал, что именно значила эта кукла, не знал, от чего она оберегала, но в этот момент что-то внутри него дрогнуло и оборвалось. Он стал задыхаться. Не от бега, не от жары — от страха. Медленного, вязкого, растущего в лёгких. Казалось, что воздух стал гуще, чем вода, и каждый вдох давался с усилием. Мир вокруг расплывался — огни костров дёргались, лица казались масками, чужие голоса — эхо, далёкое, искажённое. Руки задрожали, будто от холода, но холодом тут и не пахло — наоборот, всё будто пылало. Особенно внутри. Собравшаяся компания старалась делать вид, что всё в порядке. Кто-то громко смеялся, кто-то рассказывал очередную историю, кто-то начинал игру, но всё это было попыткой заглушить ощущение пустоты. Попыткой занять то место, которое должен был занимать один человек. Один, который всегда был здесь. Всегда в центре. Всегда с венком и шуткой, и с огнём в глазах. Фёдор снова посмотрел на изломанную куклу, когда рядом опустилась тень. Это была Агата — её голос прозвучал негромко, почти нежно: — Хочешь, погадаем? Он поднял на неё глаза, и что-то в её лице показалось знакомым и чужим одновременно. Будто она говорила не от себя, а от чьего-то имени, будто кто-то стоял за её плечом. Он хотел отказаться, сказать, что не верит, что не время. Но увидел, как она слегка улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли злобы или насмешки. Только тихое, человеческое желание отвлечь — и быть рядом. Он хмуро кивнул. Обидеть её он не хотел. Да и… может, это правда поможет. Вернёт хоть крошку того чувства, которое они теряли с наступлением каждой минуты этой ночи. Фёдор наклонился вперёд, пальцы вцепились в землю. Он не знал, как гадают. Но запомнил каждое движение Агаты, каждое её слово. Повторял за ней, даже не задумываясь — просто чтобы заполнить эту пустоту, просто чтобы не слышать, как колотится сердце. Он гадал не на себя. Он гадал — за другого. За того, кто не пришёл. За того, кто, возможно, больше и не придёт. А над головой рассыпались звёзды. И чужие небесные глаза, вбирающие в себя и небесную гладь, и солнечный свет, будто смотрели прямо на него. Только вот ему было тревожно средь всей толпы, как будто праздник шел не в радость, а наперекор. Воздух звенел, но не от веселья, а от какой-то скрытой, липкой тревоги, что стелилась по траве, по мокрым от росы венкам, по спинам ребят и девушек, что пытались петь и смеяться, как всегда. Казалось, что даже лес — вечный спутник их праздников — теперь гнал их прочь со своих полян. Деревья шумели не весёлым шепотом, а раздражённым ропотом, словно сердились за то, что кто-то нарушил древние границы. Фёдор вздохнул. Тяжело, глубоко, будто пытался вдохнуть что-то, чего уже не было — спокойствия, уверенности, жизни. Он подошёл к реке и вгляделся в воду. Её поверхность дрожала, отражая звёзды и огни костров, лица друзей и силуэты венков… но только не его самого. Он видел в ней кого угодно: то Николая, улыбающегося и вечно живого, то старика-дедушку, смотрящего пристально, будто укоряя. Но своего отражения — не было. Ни глаз, ни губ, ни лица. Только пустота, текущая вниз по течению. Его резко окрикнул Иван — громко, резко, будто вырывая из наваждения. А потом — взял под локоть. Простое прикосновение, почти братское. Но от него Фёдору стало по-настоящему плохо. Словно под кожей что-то сжалось, вспыхнуло и тут же погасло. Внутри всё обмякло, как будто он мог сейчас провалиться прямо сквозь землю. Но он не вырывался. Не хотел. Пусть ведут, пусть решают за него. Он позволил себя увести, не замечая, как девушки начали отпускать венки на воду — так легко, так просто, как будто они ничего не знали. А может, просто умели не видеть. Кто-то из них бросал взгляды на юношей, кто-то смеялся — весело, звонко, беззаботно. А он лишь ощущал, как мир вокруг распадается. Всё закружилось. Голоса, свет, вода, костры — всё перемешалось в один мутный водоворот, в котором не было опоры. И Фёдор позволил довести себя до дома, под крадущийся по небу рассвет, цвета которого были не розовыми, а тревожно-жёлтыми, будто не солнце поднималось, а что-то другое, чужое, недоброе. Он едва переступил порог — и рухнул. Словно ноги не выдержали, словно душа отстала где-то по пути. Словно действительно веселился всю ночь, пил и плясал, выкрикивал песни. Как все. Только он ничего этого не делал. Только тень от него плясала в эту ночь — не он. Поэтому, наверное, и сразу бросились в глаза иконы. Упавшие. Лицами вниз. Одна — под столом, другая — у двери. Так будто кто-то сорвал их со стен, проходя сквозь избу. Так, будто не человек был внутри, а нечто, кому чужда была святость. Словно нечистая сила забрела сюда ночью. Но нет — в доме было пусто. И это пугало ещё сильнее. Потому что все были на празднике. Даже те, кто обычно прятался, даже самые нелюдимые. Даже те, кого годами никто не мог вытянуть из дома — вышли этой ночью. Потому что, быть может, чувствовали — что-то должно случиться. И Фёдор вдруг понял. Понял с той ясностью, с какой порой осознаёшь, что переступил черту. Что больше ничего не будет как прежде. Что не будет венка, не будет улыбки, не будет чьего-то крика на другом берегу. Что Коля не пришёл не потому, что обиделся. Не потому, что устал. И не потому, что его не позвали. Он не мог прийти. Потому что Коля мертв.