Знаешь, я так соскучился...

12.06.25

Вечером на кухне, как ни странно, весьма уютно. Как ни странно, это потому что неизбежное неловкое молчание повисло словно туман ранним утром. Оно, молчание, висело где- то под потолком, окутывая кухню как пуховое одеяло и освещялось закатом, который, видимо в честь праздника, соизволил быть немного ярче, чем обычно в это время года в Сыктывкаре, при такой- то погоде. Зарево растянулось по горизонту, окрашивая вечернее небо в золотисто - розовый цвет, словно след от хвоста жарптицы.

Стенка за стенкой, душа, за душою тоска,

Тянет в болотную топь заколдованных мест.

Карина отпила чай. На столе был, пусть небогатый, но зато душевный набор. Аутентичненький. Ватрушки с брусникой и черникой, пирог с морошкой и медом и, чем, прости Господи, ещё захотел творец. По такому случаю открыли пару банок варения, но, во главе стола, разумеется, стоял и блистал начищенными боками чайник. Морошка, августовский сбор. Правда, судя по вкусу не чистая, помогал разбирать ей гребанный химик -братец, и теперь в каких-то пакетах иногда находила самые экстравагантные смеси. Здесь, как- будто бы, ещё ничего, где - то у неё смесь эвкалипта(когда только до аптеки успел?) и апельсина. Впрочем, какая разница, если на вкус было более чем сносно? К слову о химике- братце. Несколько минут назад Череповец, крепко обняв Сыктывкар и прошептав последние поздравительные, коротко поцеловал в лоб и ушел. Может, и правда у него дела, а может и понимал, что уйти придется. Не из- за нелюбви, нет, как раз наоборот. Несмотря на то, что обычно оба утверждали что взаимоотношения у них чисто рабочие, а по бумагам Варфоломей был младше Карины на семь лет, их отношения все больше и больше напоминали старшего брата и младшей сестры. Однако, Варфоломей Афанасьевич был сегодня не единственным посетителем республиканского города. Сокольчонка отправили спать со словами, что пока он спит он растет. Аникей на это долго возмущался, но по итогу все же белокурому пришлось что- то принять, смириться и пойти. Этим "чем-то" и был взгляд отца. И вот, Вологда остался последним на кухне. К слову, автором всех кулинарных шедевров на столе был именно он. Вадим попивал чай, хоть от Сыктывкар и не укрылся взгляд областной столицы, когда он провожал Череповец. Если бы взглядом можно было бы толкнуть, Варфоломей полетел бы носом. Он бы, может и так бы полетел, но Вологда уже вновь переключился на чашку. Молчание. Теперь даже шуршания из соседней комнаты не было слышно, Аникей уже уснул, после полу- часа возни. Шли минуты. Стрелки тиканием отмеривали четверть часа. Хвост жарптицы уже растворился в синиве белой ночи, растаял словно сказочное перо. Вадим потянулся к пузатому чайнику, однако его рука таинственным образом скользнула дальше и сжала запястье Карины. Мягко, совсем не навязчиво, но крепко.

Я же тебя никогда никому не отдам,

Пело сердечко и плакали гордые льды..

Сыктывкар подняла немного удивленный взгляд, не совсем понимая чего тому надо. Вологда улыбнулся. У некоторых людей есть способность улыбаться одними губами, Вадим был как раз из таких. На щеках у него залегло множество морщинок, и когда тот улыбался производилось впечатление доброго, но немолодого человека. Однако скользнув взглядом выше, в прищуре глаз можно было застрять. И никакие "пернастые" белесые кудри не могли скрыть хрустально- чистые серебряные глаза, словно отражение неба в воде ясным утром. Глаза которые не улыбались. Способны ли они вообще улыбаться?

Я утопаю в омуте

Через тернии, провода

В небо, только б не мучаться...

- С 245- летием, - серьезно сказал Вадим, не убирая руки. - Жальö. Голос у него мягкий, бархатистый, как мох или козья шерсть. Поздравлений сегодня было уже много, однако это, настолько простое, как ни странно, заставляет Сыктывкар улыбнуться. - Спасибо, - она на секунду замирает. - Сьöлöмшöр. Давно этих слов не слышала эта кухня. В груди разливается давно, казалось бы, забытое тепло. Тепло, унесённое с январском ветрами двадцатого века, с непониманием и молчанием, с ледяным ужасом, вновь начало поднимать головку. Пока что неуверенно, какая уверенность после стольких лет, однако подозрения - лишь защитная реакция. Вадим решил первый, привстав и оказавшись за спиной жены. Если, конечно, это слово тут употребимо. Колец они не носили никогда, а роспись ... Оба видели и более значительные росписи, оказавшиеся прахом. Однако, теперь, как и сто лет назад, сомнений в этом они не имеют. Карина вспомнила давний, 1925 год и вздохнула. Тогда все было не так. День рождения если и праздновался, то каждый раз в другое время. То осенью, когда все застыло в янтарном свете, то зимой, под пение вьюги. Холод, небольшая казённая квартирка, печь, затертый чайник и бинты. Кажется, Вадим тогда принес граммофон и он, скрипя всеми сочленениями, протяжно пел романсы. Теперь нет ни граммофона с хрипловатым певцом, ни бинтов с незалеченными ранами и украдкой стоящей на полке настойки морфия - развитие города происходит слишком быстро, а раны и обморожения, следы гражданской войны наоборот, не спешат затягиватся, ни винтовки в углу, которую все ещё не спешат убирать с глаз долой, мало ли. Однако, тогда, как и сейчас, Вадим осторожно, почти неощутимо распускает косы, заставляя шевелюру Сыктывкар распасться по плечам. У зырянки волосы вьются, но совсем немного, и заметить это можно только отсюда. Он почти нежен, когда гладит ее по плечам, по жёлтому праздничному платью, по локонам, раньше белоснежным, а теперь скорее сероватым, из- за заводов, как у Череповца.

хх.02. 1925

Вадим скидывал шинель, отстёгивал кобуру, которую впрочем, никогда далеко не убирал, стаскивал сапоги, из- за которых становился и вовсе не слышимым, идя словно кот по половицам. Усть - Сысольск куталась в широкий платок из пуха гагар и козьей шерсти - подарок от Вадима же на пятилетие революции. В обычное время Карина не носила платьев - было просто не до этого, она больше пропадала на Реввоенсовете, а после ещё в сотне разнообразных мест. Однако, теперь же можно сделать исключение? Пусть и простое, отрытое в сундуке ситцевое платье, на этот день сойдёт. Кто знает, не придут ли белые в следующем году и не сожгут ли город, а ее саму расстреляют, как Каликову. За такие мысли, на которые Вадим обладал поразительным чутьем, можно, неукоснительно можно было бы получить по шапке. Поэтому Вологда склоняется, крепко берет за плечи Карину и... Утыкается носом в белую косу.

Наши тела бы могли отыскать по следам,

Если бы мы не забыли оставить следы.

Давно забытые руки, в которые, кажется, вбился навсегда запах сдобы и масла, крепко обнимают сидящую, Вологда прижимается щекой и носом к ней, наслаждаясь этой почти детской забавой. - Поразительно, я знаю тебя уже двести сорок пять лет... А казалось колокола Троицкого собора звонили только вчера в честь тебя... - проворковал он, целуя женщину в щеку.

10.09.1780

В доме купца Суханова давали званный ужин, однако Вадим отстал от своих чиновников, ища кого-то среди всех важных лиц. Устюг выпрыгнул из- за угла неожиданно, как сокол о землю. - Филя, Господь с тобой, зачем пугаешь? - недовольно проворчал Вадим поправляя пенсне. Порфирий отмахнулся, говоря, мол, все путем, не беспокойся. - Смотри, кого привел! -Он сделал шаг в сторону, прямо таки сияя гордостью, и пред Вадимом предстала девочка, лет, от силы, пяти. Ребенок цеплялся за руку Великого Устюга, к такому количеству людей она явно не привыкла и это ее пугало. - Знакомься, Вадим, это город Усть- Сысольск! - Устюг с нежностью посмотрел на девочку, - то бишь Карина Петровна Сысольева. Ну, милая, чего дрожишь? Это - Вологда, он по делам рабочим приехал, поздравить тебя с городским статусом. Вадим опустился на одно колено перед девочкой, одетой в сарафан да рубашку, из -под косынки на голове торчали белые локоны. - Да,- серьезно сказал Вадим. - Вырастай сильным и цветущим городом, Карина, - он чуть смягчил тон и улыбнулся. И глаза его и тогда не смеялись, лишь поблескивали словно омуты из- за стекл. Девочка улыбнулась и что- то пробормотала, смущаясь и явно довольная, что с ней говорит такой важный город.

Видеть тебя и всё чаще себя узнавать,

Нитью незримой нас намертво сшила игла,

Так больно когда города нас хотят разорвать.

- Цвети, моя столица леса, - прошептал Вологда на самое ухо, добираясь до талии Сыктывкар.

хх. 02.1930

- К слову... Раз уж тебе скоро исполнится сто пятьдесят лет, тебя переименовывают, - как ни в чем ни бывало бросил Вадим, не переставая играть с женской косой. Карина замерла, не зная что и думать. Что? Как? Не сказать, что это первое изменение имени Усть - Сысольска, но в прошлый раз "Владимир- Ленин" остался лишь идеей, хоть и сама Карина против не была, но была рада когда попытка ничем не завершилась. Это название казалось... Вульгарным? Да, пожалуй. Неужели опять та же песня? Или что- то ещё? А ведь Вадим сам тихо фыркал на переименование. - Ачыд лыддьы,- он извлёк из сумки на прикроватной тумбочке какую -то бумагу, и протянул ей. Карина прищурилась, разбирая в полутьме напечатанные буквы. Теперь стало ясно, почему муженёк внезапно заговорил на зырянском. Она удивлённо возрилась на него, зажав приказ в руке. Ощущение было.. непонятным. - Я поговорил с Москвой, - Вадим притянул жену к себе и аккуратно забрал лист, все же это правительственная документация. - Мы сошлись во мнении что так будет лучше. То есть, это уже решённый вопрос. Карина откинулась на подушку, прикрывая глаза. Новое название ей нравилось, что уж говорить, лучше чем фамилия - имя через дефис. Сыктывкар - звучало в ушах милым сердцу карканьем, сладко тая на языке по произношении. - Тебе нравится?- встревоженно спросил Вологда, касаясь пальцами щеки. - Сійӧ зэв мича. Аттьӧ, донаӧй, - Сыктывкар, теперь уже Сыктывкар прижалась к Вадиму и поцеловала. В глубине серебряных глаз Вологды засияли искры, словно на посеребренном ноже в солнечный день заиграли зайчики.

Встретимся и за секунду проносится ночь,

Но вечностью черной разлука обрушится вновь.

Окончательно пришла ночь. Ночь, правда, все еще белая, поэтому шторы в спальне пришлось задернуть. Вадим целовал почти неслышно, но весьма ощутимо. Поразительной кошкоподобности человек. Руки у него, что в двадцатом, что в двадцать первом были сильные, как у быка. Вологда словно вознамерился взять все то, что осталось в последних десятилетиях их разлуки разом. Словно и не было всех недомолвок, отстранённых взглядов, пустого молчания и не менее пустых криков девяностых. Оба боялись, но теперь, преодолев страх смотрели друг на друга с неизбыточной нежностью. Карина часто заморгала, подставляя шею под поцелуй. Она попыталась сосредоточить взгляд на платье, сдернутое в попыхах оно сияло светлым пятном среди комнаты, но ничего не вышло. Взгляд расплывался, капли скользили по ресницам и оставались на подушке темным отпечатком.

Дайте мне белые крылья...

- Зарни, ну ты чего?- ладонь скользнула вверх по щеке, мягко гладя и утирая женские слезы. Последний раз она плакала... Давно. Может, веке в девятнадцатом, может и в начале двадцатого. Не помнит уже, однако то были слезы невыразимой боли, в отличие от того что теперь.

Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком

Разрыдаюсь косым дождем...

Она ухватила Вадима за щеки, притянула и заставила посмотреть в глаза. Вадим не сопротивлялся. Серебро ударилось о тантал, и в ледяных глазах Вологды засияло что- то похожее на тепло. - Знаешь... Я так соскучился.