Последняя трапеза

Из летописей Ордена Ланьлин Цзинь, составленных после Аннигиляции Солнца.

В год, последовавший за падением Безночного Города, Старейшина Илина, Вэй Усянь, был окончательно повержен и схвачен на проклятой горе Луаньцзан. Вменив ему в вину ересь тёмного пути, развязывание войны, убийство праведных адептов и неслыханный разврат, что навлёк гнев Небес на мир заклинателей, Глава Ордена Юньмэн Цзян, Цзян Ваньинь, лично доставил пленника в темницы Пристани Лотоса. Там, скованный Вервием Бессмертных, Вэй Усянь ожидал суда и публичной казни, назначенной Советом Кланов.

Резкий, злой стук сапог о щербатый камень отдавался эхом в сыром, пахнущем плесенью и застарелой кровью мраке. Факелы в железных кольцах шипели, выхватывая из темноты мокрые потёки и строгие лица адептов в фиолетовых одеждах. При виде спускающейся фигуры они замирали, с силой прижимая кулак к груди и склоняя голову. Он не отвечал, лишь кивал коротко, и его тень, вытянутая и резкая, плясала по стенам, опережая своего хозяина. Мужчина был высок и строен, но в каждом его движении сквозила едва сдерживаемая ярость. Красивое, но вечно хмурое лицо было искажено жёсткой складкой у губ. На пальце его правой руки тускло поблескивал аметист кольца, и казалось, воздух вокруг него потрескивает от невысказанного гнева. Он миновал несколько поворотов, где воздух становился гуще и холоднее, и остановился перед последней камерой в тупике коридора. Здесь не было других заключённых. Только одна решётка из тёмного железа, за которой царил почти полный мрак. Внутри, на охапке грязной желтой соломы, служившей ложем, лежал человек. Даже в полутьме была видна его точёная, почти неправдоподобная грация. Длинные, спутанные пряди иссиня-чёрных волос разметались по полу, как пролитые чернила. Одна рука была закинута за голову, другая покоилась на впалом животе. Рваная серая роба не могла скрыть изящества тонких запястий. Он лежал неподвижно, глядя в покрытый паутиной потолок, и в его позе не было ни страха, ни смирения — лишь глубокая, отстранённая, почти безумная задумчивость. Звук шагов затих. Длинная тень полегла на голову пленника. Тот не сразу повернул голову. Спустя время, он таки смилостивился подняться гостю, и медленно, с ленцой сел, но в этот момент его тело сотряс приступ сухого, надсадного кашля, что резко прервало его подчёркнутую драматичность. Золотистая нить, вплетённая в его робу — Вервие Бессмертных, — вспыхнула тусклым светом, подавляя рвущуюся изнутри тёмную энергию. Он согнулся пополам, зажимая рот ладонью, и плечи его мелко задрожали. Снаружи, в коридоре, рука мужчины дёрнулась вперёд, Цзыдянь на ней слабо сверкнул, но тут же бессильно сжался в кулак. Кашель утих. Пленник выпрямился, провёл тыльной стороной ладони по губам, стирая незаметно просочившуюся кровь. —А-Чэн!, — его голос был мелодичным, хоть и ослабленным, а его обладатель ярко заулыбался, подавшись вперед — Как давно мы не виделись! С тех пор, как я покинул Юньмэн... Что это, три года? Четыре? — Четыре года, два месяца и одиннадцать дней, — хрипло выдавил Цзян Чэн. — Ах, ты считал! — Вэй Усянь рассмеялся, подходя к решётке. — Как трогательно. Видимо, по мне скучал наш гордый лидер Цзян? Разговор стих. Тишина стала вязкой, тяжёлой. — Ты доволен? — хрипло бросил Цзян Чэн, отведя взгляд от пленника, после несколько бесконечно долгих мгновений гляделок. Уголки губ Вэй Усяня дрогнули в улыбке. Он подошел вплотную к решетке, так близко, что можно было почувствовать слабое тепло его тела. — Доволен? Ещё как. Наше гостеприимство всегда приятно отзывается в груди. Только, пожалуй, пара мелочей портит картину. Ложе... слишком жесткое. Камень вытягивает тепло. Я застелил любезно выделенное вами соломы поверх, но всё равно не то. И в камере влажновато. Рис суховат. И холодно. Ужасно холодно по ночам... — он сделал паузу, его взгляд стал томным, обволакивающим. — Особенно, когда рядом нет человеческого тепла. Тонкие пальцы проскользнули между прутьями и едва коснулись жесткого края шитой фиолетовой мантии мужчины большим пальцем поглаживая знакомую вышивку. Зрачки Цзян Чэна в тусклом свете факела резко расширились. Дыхание его на миг сбилось. Заметив это, пленник рассмеялся тихим, горловым смехом и резко отдернул руку. Он отступил на шаг назад, его лицо вновь стало холодным и насмешливым. — Впрочем, какая разница. Завтра на рассвете мне станет совсем холодно. Навсегда. Скажи-ка лучше, Цзян Чэн, это правда, что меня казнят за мужеложство? — его голос стал сладким, как яд. — Я слышал, весь мир заклинателей теперь уверен, что я совокупляюсь с мертвецами. С моим милым Призрачным Генералом... Цзян Чэн вздрогнул, словно его ударили хлыстом. Воспоминания об их юности, о тайных касаниях в ночной тишине Пристани Лотоса, смешались с уродливыми образами, которые рисовала ему его же ревность. — Заткнись! — прошипел он. — Пришло время ответить за всё. Я ведь тебя предупреждал, а ты носился всё с теми псами, пуская скотину в постель. — Вэнь Цин и А-Нин были невинны, — голос Вэй Усяня стал тише, но не потерял игривости. — Нет, все они были невинны. Но ты этого не понял. Никто не понял. Они стояли так, глядя друг на друга сквозь решетку, несколько долгих, тяжелых ударов сердца. Затем Вэй Усянь, поняв, что ответа не дождется, развернулся и так же плавно вернулся на свое ложе из соломы, приняв первоначальную позу. Он снова смотрел в потолок, будто брата здесь и не было. Цзянь Чэн помедлил, а затем резким движением отстранил двух охранников от камеры. — Ступайте. Я останусь здесь. Адепты, не смея переспросить, поклонились и быстро удалились, их шаги затихли в дальнем конце коридора. Цзян Ваньинь встал на их место, спиной к камере. Он смотрел в темноту, но видел перед собой лишь лицо за решеткой. Прошло много времени. Тишину нарушал лишь звук капающей воды. — А-Чэн, — донёсся из за спины тихий голос, почти шёпот, полный ядовитой иронии.— Если уж казнить меня за грех, в котором я якобы погряз... — Народ страдал от твоей тёмной силы. — резко, слишком громко перебил мужчина, не оборачиваясь. Вэй Усянь словно не услышал его. — ...то пусть это не будет ложью до самого конца. Подари мне на последнюю ночь одного мужчину. Еды мне не нужно. Пусть он станет моей последней трапезой. На лице Вэй Усяня, невидимом для Цзян Чэна, играла хитрая, предвкушающая улыбка. — Если ты не желаешь отдавать мне живого, то подарите мертвого. Я знаю, что псы Цзинь не уничтожили Вэнь Нина. Я чувствую его... — Голос его стал протяжным, почти мурлыкающим, — Приведи его ко мне. На эту последнюю ночь. Кровь бросилась в лицо Цзян Чэна. Мысль о том, что этот пес, этот проклятый Вэнь, войдёт в эту камеру, прикоснётся к этому телу, возьмет его последнюю ночь, вызвала в нём приступ удушающей, иррациональной ревности. Он смотрел на лежащую фигуру, на изгиб бедра под грубой тканью, и мир сузился до этой тёмной, сырой дыры. — Ты... ты в своем уме?! — прохрипел он, поворачиваясь. Вэй Усянь уже сидел, обняв колени, и смотрел на него с лукавой, победной улыбкой. — А что мне терять, А-Чэн? Честь? Жизнь? Ты уже все это у меня отнял. Так исполни последнее желание приговоренного. Или ты не боишься, что дух мой станет неупокоенным и будет преследовать тебя? Какой позор. Глава Ордена Цзян не смог удовлетворить даже последнюю просьбу своего шисюна. Но тот уже проиграл. Он отослал прочь оставшихся в коридоре патрульных, сославшись на то, что со своим братом справится сам. Тяжелый ключ со связки со скрипом повернулся в замке его пояса. Прежде чем он успел вставить его в скважину, из камеры донеслось: — И еще одно, А-Чэн. Войди не как Глава Ордена, — раздался из камеры голос Вэй Усяня, теперь тихий и вкрадчивый. — Оставь свой праведный гнев и кольцо за дверью. Приди как мужчина. Не бойся, куда я денусь из запертой камеры? Вервие не позволит. Цзян Чэн молча смотрел на дверь. Потом развернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь, тяжелая поступь эхом отдавалась от стен. Он вернулся спустя вечность. Без лат и оружия, без верхних одеяний, в простом светлом нижнем халате. Цзыдянь остался снаружи. Босой. — Красиво, — одобрительно протянул пленник. — Мне всегда нравился светлое на тебе. Вэй Усянь сдержал слово. Он сидел на соломе, поджав под себя ноги, и с той же хитрой ухмылкой наблюдал, как Цзянь Чэн входит внутрь и тяжелая дверь с лязгом закрывается за ним. Ключ повернулся в замке с внутренней стороны и лег на каменный пол. В камере было тесно для двоих. Цзянь Чэн сделал шаг, другой. Он остановился перед сидящим пленником. Тот медленно поднялся. Они стояли так близко, что мужчина чувствовал запах озона от подавленной энергии, металлический, сладковатый запах крови и волос, смешанный с пылью и соломы. Вэй Усянь поднял руку и коснулся его челюсти. Нежно, почти благоговейно. Пальцы были холодными. — Бедный мой шиди... — прошептал он. Цзян Ваньинь вздрогнул, как от удара, и с глухим стоном притянул его к себе. Но это был не поцелуй. Это было отчаяние. Цзян Чэн сгрёб его в охапку, прижимая к себе с отчаянной силой, сминая грубую ткань, вдыхая его запах. Это было не желание, а голод — голод по прошлому, по братству, по тому, что они потеряли. Он целовал его шею, плечи, кусал губы, грубо, требовательно, словно пытаясь силой вбить в него свою волю, свою боль, заставить снова стать его. Вэй Усянь податливо отвечал, сильное, стройное тело было расслабленным и гибким в чужих объятиях. Одна его рука любовно поглаживала широкую спину Цзян Чэна, другая ласкала шею, пальцы нежно очертили линию кадыка, спустились в ямку у основания горла... И снова поднимались вверх, перебирая волосы на затылке. Цзян Чэн застонал, теряя голову, упиваясь этим моментом абсолютного, пусть и извращённого, обладания. Его хватка ослабла, он весь обратился в это долгожданное, болезненное прикосновение. И в это мгновение расслабленной, уязвимой неги, рука Вэй Усяня, ласкавшая шею, изменила движение. Пальцы его нащупали нужную точку. В них был зажат крошечный, сложенный в несколько раз клочок ткани от собственной робы — талисман, начертанный кровью, которую он сплёвывал во время приступов кашля. Движение было одно. Резкое, точное. Он с силой прижал талисман к основанию черепа Цзян Чэна. Не было ни крика, ни хрипа. Талисман вспыхнул багровым светом, и волна неуправляемой, хаотичной тёмной энергии хлынула прямо в меридианы Цзян Чэна. Его Золотое Ядро, столкнувшись с этой силой в упор, затрещало. Глаза Цзян Чэна, полные похоти и тоски, широко распахнулись в последнем, немом изумлении. Он обмяк, оседая на пол с глухим стуком. Вэй Усянь отстранился, брезгливо стряхивая с пальцев пепел от талисмана. Затем спокойно наклонился, поднял с пола ключ, звякнувший о камень. Он вставил его в замок и повернул. Его снова затряс кашель, на этот раз глубокий, рвущий грудь. Он согнулся, опираясь рукой о стену. — Идиот, — прохрипел он, глядя на распростёртое тело. — Как такой идиот… кха-кха… стал главой ордена?. Всегда вёлся на одно и то же… Чёрт, мог бы и снять вервие, если уж собирался меня трахнуть... Потом, пошатываясь, нагнулся и с удивительной для его состояния силой подхватил тело Цзян Чэна. — Ничего, — пробормотал он, волоча свою последнюю, так и не состоявшуюся трапезу, к выходу. — Мертвецы всё равно послушнее живых.