0
15 июля 2025 г., 08:00
Тонкая щель незакрытой двери в ванную не позволяла пройти мимо — к ней тянуло, как магнитом. Даже сквозь нее, такую крошечную, валил пар. Было легко понять желание обитателей дома подольше понежиться под струями горячего душа — еще пару недель назад он был бесценной роскошью, но теперь в Хоукинс наладили подачу электричества, возможность расслабиться под теплыми струями воды, почувствовать, как напряжение покидает мышцы, уже не казалась несбыточной, и каждый хоть раз надолго занимал ванную.
Джонатан приоткрыл дверь чуть шире: достаточно, чтобы заглянуть внутрь, но все еще так, чтобы можно было свалить на случайность, сквозняк.
Он не стал бы входить, отдергивать штору, смотреть. Пока достаточно было просто знания, что совсем близко, в паре шагов — обнаженное тело, распаренное кипятком.
Дело было не в том, что это Эл — его сводная младшая сестра. Она не привлекала его сама по себе — у него не было странного извращенного комплекса, касающегося сестричек, но Джонатан видел, как она росла и хорошела и не вовремя вспомнил кое-что тайное, что занимало его в подростковом возрасте. Нынешний Уилл уже старше, чем он сам был тогда.
Ладно, он вспомнил об этом не сам по себе и не от простого взгляда на хорошо различимую под футболкой грудь без лифчика, нет. Во всех в этом проклятом городе восставало все самое паршивое, гнилое и дрянное.
Джонатан не стал исключением.
Он всей своей испорченностью поддался одурманивающим чарам, которые витали в воздухе пеплом и спорами, как и каждый, кто был настолько глуп или безрассуден, чтобы не уехать из Хоукинса.
Улики были давно уничтожены, он исправился, встал на верный путь, не грозящий ему разочарованием в глазах матери и каким-нибудь мелким, но неприятным условным сроком и общественными работами, а главное — всеобщей ненавистью и презрением.
Об этом никто не знал, об этом никто и не узнал, но Нэнси тогда, в доме Стива, не была первой. Спрятанные под выдвижной половицей самые хорошие кадры таких же вылазок, иногда более удачных, иногда — менее, легко могли разрушить его жизнь.
Впервые все произошло случайно: поздним вечером он пешком возвращался с подработки в кинотеатре, фотоаппарат приятной тяжестью бился о бок, а окна домов подсвечивались теплым желтым, как гигантские светлячки.
Дома в той части города в основном стояли одноэтажные, но у того конкретного, на Вестерн-стрит, была надстройка, что-то вроде мансарды с небольшими окнами, которые создавали для жителей иллюзию уединенности, а потому их редко занавешивали даже тонким тюлем.
Любой, кто, уставший, шел по улице поздно вечером, заглядывал в окна домов — это было нормально. В одном семейство усаживалось перед телевизором, в другом ругались, в третьем двигали мебель, а в четвертом парочка ужинала при свечах — сюжеты занимали голову на несколько секунд, но это все равно было лучше, чем думать о горе домашних заданий, сесть за которые из-за работы вовремя не выходило, о том, что Уиллу не подошли его старые ботинки, о проколотом колесе, из-за которого ему и приходилось уже который день идти пешком так поздно.
Так Джонатан и заметил то самое окно, а в нем — женский силуэт с широкими округлыми бедрами. Он был всего лишь подростком, с которым девчонки в школе даже не заговаривали, а память и фантазия не смогли бы воспроизвести это зрелище, когда он окажется в темноте своей спальни с рукой в трусах, поэтому решение пришло быстро.
В тишине улицы щелчок затвора показался ему слишком громким. Джонатан поторопился спрятаться в кустах у тротуара, но никому не было дела до слонявшегося по улицам подростка, а потому, осмелев, он сделал еще снимок. И еще. И еще.
Проявлять их потом было ух как страшно. Джонатан был не из тех, кого будоражила или возбуждала опасность, ему, наоборот, хотелось покоя и тишины, поэтому он еле справлялся с дрожью в руках, когда запирался в школьной фотолаборатории.
Та женщина стала первой, он хорошо помнил ее фигуру даже сейчас, спустя более пяти лет, хотя не уверен, что знал ее в лицо.
Она стала первой, но кто бы мог подумать, что многие, очень многие женщины в Хоукинсе не задергивали шторы.
Особенно этим грешили дамочки из Лох-Норы, считающие, что сам факт проживания в таком районе делал их неуязвимыми. Или они были развращены настолько, что только и мечтали о том, чтобы их кто-нибудь заметил их полуобнаженные тела.
Тогда все женщины стали казаться ему порочными. Посетительницы кинотеатра, жмущиеся к локтям своих мужчин, клиентки заправки, пытающиеся флиртом выбить скидку на бензин, даже учительницы, присаживающиеся бедром на угол стола — все они казались одинаково испорченными.
Особое место в его коллекции занимали снимки очень редкие, но до безобразия откровенные. Иногда это были всего лишь тени за шторами, но недвусмысленность поз откровенно заявляла всему миру: жильцы этого дома занимались сексом.
Такое попадалось редко, но как же сладко потом было в тишине позднего вечера разглядывать фотографии, пытаясь додумать, дофантазировать все, что предшествовало щелчку его затвора.
Самым страшным и шокирующим откровением стала для него картина, которую он наблюдал уже несколько лет, но никогда не придавал ей особого значения. Джонатан всего лишь приехал воскресным утром забрать младшего брата с ночевки у лучшего друга — он проделывал это сотню раз с тех пор, как у него появилась своя машина и еще больше — на стареньком велосипеде.
Ничего в этом не выбивалось из обыденности: ни вежливое приветствие всех членов семьи Уилер, ни нежелание Уилла уходить так скоро, ни домашний вид миссис Уилер, ее влажные после душа волосы, короткий бордовый халат, неплотно запахнутый на груди.
Все прилично, ничего не видно, но ложбинка приковывала взгляд, и то, что она не поспешила прикрыться, заметив его взгляд, скорее обижало.
Она не считала его мужчиной? Или хотела, чтобы он смотрел?
Вдруг она тоже стояла у окна, медленно сбрасывая этот самый халат? Окна ее спальни выходили на пустырь и поле с линиями электропередач, там негде было прятаться с фотоаппаратом, поэтому ему оставались только фантазии, пока он не разжился-таки одним-единственным кадром, пойманным с улицы: миссис Уилер в том же виде поздним вечером открывала дверь какой-то приятельнице Нэнси.
Ее фото, не такое откровенное, как многие в коллекции, все равно стало на какое-то время его самым любимым. Почему-то тот факт, что он столько лет знал ее, добавлял пикантности даже едва различимому силуэту.
После того, как он кончал с одной из этих фотографий в руке, его затапливал обжигающий стыд, давящий, пугающий. Ему хотелось тут же не просто выкинуть все снимки, а разорвать их, сжечь, а потом закопать пепел за границей города и больше никогда не вспоминать.
Борясь со сном, который после оргазма очень быстро утягивал его в свои объятия, Джонатан прятал фотокарточки и обещал себе заняться этим в следующий же выходной, но каждый раз откладывал.
Стыд давил, но похоть давила тоже, и Джонатан не мог перестать: ни делать новые кадры, направляя объектив на незашторенные спальни одноклассниц и хорошеньких женщин постарше, ни доставать свои проявленные сокровища, разглядывать плавные изгибы, грезить, грезить.
Когда пропал Уилл, стало не до его увлечения.
Изменилось все: тревога поселилась где-то на подкорке, а Нэнси теперь здоровалась с ним и тепло болтала, поэтому Джонатану казалось, что он очистился от скверны. Переродился, пройдя через все испытания, чтобы стать лучшим человеком.
Нэнси ведь даже простила его за те снимки с ней! Если бы их не существовало, узнали бы они, что случилось с Барб? Видимо, его позорные позывы тоже служили высшей цели.
Она так и не узнала об остальных снимках. Что бы она сказала, увидев хоть один?
Конечно, когда Нэнси сама стала перед ним раздеваться, в снимках пропала надобность. Джонатану было жалко расставаться с такой обширной коллекцией, но он смог, потому что знал, что это очень неправильно. Мерзко. Аморально.
Он хотел быть хорошим человеком.
Таким, каким Нэнси его считала.
В Леноре он больше не хватался за фотоаппарат — бонг стал эффективной заменой его старой зависимости.
С тех пор многое произошло , и сейчас он даже не мог с уверенностью сказать, есть ли у них с Нэнси совместное будущее. Они не расстались, но напряжение между ними заставляло обоих избегать друг друга, а не наконец-то насладиться своей молодостью, объятиями, сексом, пониманием.
Джонатан все равно надеялся, что все образуется. Теперь все кошмары остались позади, и жизнь вот-вот должна была встать на правильные рельсы. Только лучше и лучше, интереснее и интереснее. Возможности, впечатления и никакого страха.
Он просто не мог подвести Нэнси после всего, что они пережили, но где он был сейчас?
Почти подглядывал за своей сводной сестрой, замерев в темном коридоре.
Усилием воли Джонатан отошел, борясь с искушением. А ведь он мог спокойно войти в заполненную паром комнатку, громко обозначить свое присутствие, признаться, что ему нужно по малой нужде — Эл легко относилась к таким вещам, а шторка с геометрическим рисунком скрыла бы их друг от друга.
От этой идеи закружилась голова — видимо, потому что кровь резко хлынула вниз.
Он не осмелился. Ушел в свою комнату, задвинул шпингалет и только там дал себе волю.
Что случилось бы, войди он? С ее легким отношением к своей наготе, могла ли она просто отодвинуть шторку и предстать перед ним без всякого стеснения?
Яд этих мыслей будоражил. Что хуже: онанировать с мыслью о сводной сестре или фотографировать множество женщин? Мысль или действие? Определенно второе, но кто мог гарантировать, что на мыслях он остановится?
Главное — не взяться за фотоаппарат и не обнаружить себя под окном собственного дома. Джонатан был уверен, что ему это по силам, особенно если у них с Нэнси все наладится.
Только дверь свою комнату он распахнул настежь, чтобы хотя бы краем глаза увидеть, как Эл, в одном полотенце, возвращалась к себе.
