Огород

— Федь, а ты уверен, что всё пройдет хорошо? — залезая в машину, спрашивает Феликс и поправляет пакет с продуктами в ногах, придвигаясь ближе к двери, чтобы Зонтику посередине было больше места.  — Нет, — он тяжело вздыхает, смотря, как шестой клон аккуратно залезает на сиденье, вжимается в чёрную кожу салона, дрожащими ладонями застегивая ремень безопасности. — Но бабушка попросила меня помочь с огородом, пока они с дедушкой в санатории. — А что, за пару дней без них огород зачахнет? — раздается раздраженный голос Пика, сурово скрестившего руки на груди и недовольно смотрящего в навигатор, показывающий, что ехать им — два, мать его, с половиной часа. Поганое субботнее утро. Треклятое тридцатое апреля. Да будут прокляты чёртовы грядки и сраные майские праздники.  — Меня попросили, — с нажимом повторяет Фёдор, следя за впихнувшимся вслед за Зонтиком Габриэлем, дергающим ручку двери ради забавы и явно не собирающимся её закрывать. — Куромаку, будь добр, закрой заднюю дверь.  Раздается громкий хлопок. Феликс бормочет напутствия удачи и радости в поездке, Пик тяжело вздыхает, горделиво поднимая голову наверх, а Зонтик, обняв себя руками, пытается свернуться в маленький клубок, и, кажется, шепчет под нос молитвы. Неясно, за себя или Куромаку. Фёдору думается, что за обоих.  — Вару, оттащи Ромео от тех женщин..! — молит Куромаку, помогая Данте забросить последний пакет на чемоданы и закрыть багажник. Обходит машину, показывает жестом Создателю опустить окно, поправляя лямку походного рюкзака на плече.  — Я не уверен, что это хорошая идея.  Где-то сзади раздается недовольное ворчание Ромео и болезненный вскрик Вару: ему локтем зарядили по рёбрам.  — Да ладно, Куромаку, я уверен: ты сможешь с ними справиться.  — Когда мы уже поедем? Мы и так вышли из-за Вару на полчаса позже, а пробки меньше не становятся, — встревает Пик, одобрительно смотря на ударившего пятого клона Ромео, всё ещё пытающегося выбраться из чужой хватки.  — Да, Пик прав, — Фёдор смотрит в навигатор, запугивающий, что время, которое они могут провести в дороге, увеличивается в геометрической прогрессии, и мягко, почти успокаивающе, договаривает:  — В добрый путь! И Куромаку больше не спорит. Покорно кивает, провожая взглядом закрывающееся окно водительского места — там, в машине, включен кондиционер. Отходит чуть дальше, на бордюр, наблюдая, как они отъезжают. Втягивает носом воздух, пытаясь успокоиться, когда даже синий багажник скрывается за поворотом. 

Они его кинули. 

Оставили одного с Вару, Данте и Ромео. Фёдор и Пик отплатят за это.  Если он, конечно, выдержит трехчасовую поездку на двух переполненных людьми общественных транспортах. В тридцатиградусную жару. С четырьмя рюкзаками, тремя крупными сумками и пятью пакетами. 

Куромаку не готов выдержать это. 

— Как день начнешь — так и проведешь его, — откуда-то сзади раздается мелодичный голос Данте, копошащегося в пакетах с едой. — На твоём лице начертаны отголоски тревоги. Не бойся, отнесись к этой поездке как к очередному этапу большого течения под названием «жизнь». Тогда всё будет намного проще.  Куромаку сдерживает свой порыв накричать в ответ. Заставляет себя промолчать и вежливо кивнуть. Данте — меньшая из проблем. Данте хотя бы пытается помочь.  — Вот, — тяжело дыша, кряхтит Вару, крепким захватом сдерживая Ромео. — Привёл нашего героя-любовника. Я молодец?  — Ты бы им был, но утром ключи спрятал. Мы сильно задержались из-за этого. — Бормочет в ответ Куромаку, осматриваясь по сторонам: пересчитывая оставленные на старой скамейке вещи.  — Ой, да ладно тебе, я же извинился! — тянет нараспев Вару, отпуская успевшего знатно поднадоесть Ромео. — Ты что, обижаешься на это? Два рюкзака и две сумки, три пакета. Где остальное? Он крутит головой, останавливая взгляд на Данте, перекладывающего влажные салфетки из сумки в пакет. Прекрасно. Это хорошо. Всё четко по списку.  — Куро-о-омаку-у-у, — не сдаётся Вару, обиженно сводя спиральки очков к переносице и хватая украшенный зелёными верёвочками большой рюкзак. — Я ж не виноват, что меня не захотели в машину брать!  — Вообще-то, именно ты и виноват, — встревает обиженный на пятого Ромео, поправляя появившиеся из-за крепкого хвата складки на одежде. — Во-первых, Пик наотрез отказался ехать не в машине, — резким движением оттопырив ворот желтой водолазки, он показательно начинает разгибать пальцы, будто пытаясь унизить надевшего рюкзак Вару только этим.  — Во-вторых, вы с ним разнесли бы весь салон, — выставив средний к указательному, Ромео элегантно кладёт свободную руку на бок, выпячивая таз и перенося вес тела на опорную ногу.  — Ну так это ж не моя вина! — сузив спирали, будто фокусируя взгляд на возомнившем невесть что о себе червонном короле, Вару начинает заводиться. — Пик в принципе с людьми взаимодействует через задницу! Просто на мне он обычно не сдерживает свой всеобъемлющий гневный хара…— — Ромео, ты рюкзак свой надел? — Куромаку встревает в их абсолютно бессмысленные дебаты, сверля обоих парней взглядом уставшего от всех предыдущих и уже идущей жизни великомученика, повидавшего как минимум все девять кругов ада и хранящиеся там души грешников. — Мы и так задержались. Давайте быстрее на остановку, чтобы не пропустить автобус и занять хорошие места в нём.  Не дожидаясь возмущенного ответа никого из них, Куромаку берёт сумку с пакетом и разворачивается, на ходу удобнее перехватывая впивающиеся в ладонь тканевые ручки, держа в мыслях план маршрута до остановки. Не то чтобы она сильно далеко находится, но заплутать во дворах ошибочно легко. Он отходит от остальных клонов достаточно, чтобы перестать слышать абсурдные препирательства и раздутые на пустом месте споры.  — Ну вот чего ты этим добился? — шикает на Ромео Вару, пытаясь понять, как им распределить оставшиеся две сумки и четыре пакета. — Ты разозлил Куромаку, а нам с ним ещё ехать три, — он агрессивно трясёт пальцами, как бы показывая весь масштаб произошедшего, — три с хреном часа, и это в лучшем случае! Да мы не выдержим! Я, — ударяет себя по груди ладонью, переходя на негромкий крик. — Я не выдержу!  С отстраненной незаинтересованностью Данте наблюдает за разворачивающейся драмой, следуя примеру Куромаку — хватая сумку с пакетом и сваливая куда подальше, пока не попал под влажные и не очень потные кулаки Ромео.  — …неотесанный, неухоженный хам, не умеющий сдерживать себя, как и твой король! — он подходит к поднимающему по очереди все пакеты Вару, пихая его ладонью в рюкзак — желая нарушить чужое равновесие. — Нашёл с кем сравнивать, девственник спидозный! Да твои глаза узрели вагин на экране больше, чем государственные гинекологи вживую! — Вару аккуратно отпускает ручки пакета, в моменте выпрямляясь, чтобы посмотреть осмелевшему Ромео прямо в глаза. Он уже был готов притянуть его ближе за грудки, но заметил, что их оставили наедине. — Они кинули нас! Ушли! Оба! Вару задевает Ромео плечом, отпихивая со своего пути, берёт сумку и пакет, оставляя ещё два лежать в дорожной яме, и интуитивно идёт по следу подошв Данте и Куромаку, не оборачиваясь.  Дожили! Его сравнили с Пиком! Пиком! Да они же совсем разные и вовсе не похожи! Вару ускоряет шаг, пинает ногой лежащий на старом, полуразрушенном асфальте камень, отправляя его к окруженному ржавым забором газону. Заворачивает за угол, нагоняя не успевшего далеко уйти Данте, перехватывает сумку с пакетом и поправляет слегка съехавшие очки освободившейся рукой, заправляя лезущие под стекло линз вьющиеся пряди, всем своим видом давая понять — обиделся.  Ромео ничего не понимает. Насмотрелся своих третьесортных передач про готовку, начитался затабуированных в приличном обществе бульварных романчиков, а теперь кидает мерзопакостные оскорбления направо и налево. Подумать только: Ромео мало того, что приравнял его, Великого и Непобедимого Вару, к занудному, совершенно не умеющему сдерживать гнев Пику, так ещё и попытался унизить тем, что он — валет. Какая вообще разница? Валет, король — они всё равно клоны одного человека.  — Не слушай сказанные человеком слова, обращай внимание только на его действия. — прерывает внутренний монолог пятого Данте, спокойно смотря на идущую впереди фигуру Куромаку.  — Ты меня щас успокоить пытаешься? — Вару вскидывает голову, скользя взглядом по расслабленному профилю бубнового короля. — Мне не сдалась твоя жалость.  Данте не поворачивается, не язвит, не начинает кричать. Не обвиняет и не злится. Он просто.. есть.  — Ты должен понимать: не все хотят тебе навредить.  Вару не отвечает. Не хочет. Ему совершенно не нравятся такие разговоры. И молчание его — показательное.  — Я не думаю, что он злится на тебя, — Данте даёт ему пространство. Даёт ему время на подумать. Даёт ему почву для размышлений.  Ромео успевает их нагнать и начинает следовать чуть поодаль, не особо желая приближаться: он и так запыхался тащить на своей нежной спине этот тяжёлый, почти неподъемный рюкзак. А чего только стоят два оставленных пакета..! Вару перекидывает сумку во вторую руку, давая самому себе возможность немного передохнуть.  — … мне, — неуверенно начинает он, устремив взгляд на худощавый силуэт Куромаку вдали, — стоит ли мне пойти..?  — Следуй зову своего сердца и разума: они единственные, кто всегда с тобой полностью честны.  Вару с этим совершенно не согласен, но все равно ускоряет шаг, силясь нагнать ушедшего совсем вперед Куромаку.  — Если ты хочешь в очередной раз как-то извращенно поиздеваться над кем-то, — начинает тот устало, смотря в одну точку перед собой, не оборачиваясь на подошедшего пятого. — То иди лучше обратно. От Ромео ты получишь более эмоциональную реакцию.  — А если мне, ну, — спиральки его очков поднимаются вверх, будто Вару отводит взгляд. Не задумываясь, он продолжает говорить первое, что приходит на ум: — Не интересна его реакция?  Куромаку не отвечает: неосознанно анализирует полученную информацию, собирая в голове пазл из разрозненных деталей. Не все подходят, не все ровные, не все складно и ровно встают на место, а некоторые оказываются откинутыми в сторону — лишние.  — Уж извини, но Создатель оставил тебя с нами, а не с Пиком. — спустя почти минуту молчания произносит Куромаку, всё ещё не поворачивая головы в сторону догнавшего его Вару, теперь идущего совсем рядом. — Я знаю, что мы не лучшая компания для тебя. Увы, другой пока не будет.  Повисшую между двумя клонами тишину разбавляет лишь пение птиц и рёв машинных моторов. Они оба молчат: довольный своей убедительной речью Куромаку и совсем поникший Вару, больше не пытающийся даже заговорить. — А это там не наш автобус едет? — доносится голос запыхавшегося Ромео, вспотевшего от столь тяжелой физической нагрузки — таскания двух пакетов и рюкзака на спине.  Вару, сузив спирали, гневно смотрит сначала на Ромео, потом переводит взгляд на оторопевшего Куромаку и, буркнув что-то неразборчивое под нос, перехватывает вещи, начиная бежать. Сразу же за ним следует не успевший растеряться Данте.  — П-подождите..! — впопыхах кричит Ромео, следуя за остальными клонами, — я не могу так быстро бежать!  — Беги, Вася, беги, — резко отвечает ему Вару, цитируя фразу из легендарного шедевра русского хип-хопа, первым оккупировав лавочку на остановке.  — Ромео! Не отставай! Следующий автобус будет только через два часа! — подливает масла в огонь Куромаку, останавливаясь рядом с пытающимся отдышаться Вару, кинувшим отягощающий груз на асфальт, и стоящим в расслабленной позе Данте, спокойно вглядывающимся в приближающийся к остановке автобус.  Общественный транспорт тормозит, и на них вылетает орава потных, вонючих, сумевших выжить во время поездки полуразложившихся зомби.  Вару косит спиралями к только что приползшему Ромео, внимательно рассматривая его перекошенное лицо, явно наслаждаясь чужими мученмями. Он зло ухмыляется, быстро поднимается с лавочки и приближается к червонному королю, плечом пихая к толпе. А сразу после улепётывает незамеченным, хватая оставленные около Данте вещи, чтобы залезть в автобус первым.  — Ну и зачем ты это сделал? — раздаётся шепот Куромаку, зашедшего вслед за пятым и зачем-то положившего ладонь на его плечо.  Вару не оборачивается. Слишком много чести. Даже взгляд не косит, только слабо посмеивается под нос, пытаясь скинуть чужую кисть потряхиванием руки.  — Отпусти, — выплёвывает он сквозь стиснутые зубы, смирившись, что освободиться с вещами не получится, — меня.  Ему неприятно. Неприятно, что не слушают. Игнорируют. Неприятно, что ни во что не ставят. Что считают «угрозой» отдыху. Считают «тенью» Пика. Считают, что он ни на что хорошее не способен.  — …могли бы задавить Ромео. — Куромаку тянет Вару к концу автобуса, не прекращая отчитывать строгим тоном. — Ты меня вообще слушаешь? — разворачивает веснушчатое лицо к себе, всматриваясь в слишком тёмный материал зелёных очков — взгляда не видно совсем.  — Да, — не думая отвечает Вару, ставя сумку на пол, а пакет — на неё.  Куромаку, не особо ему поверивший, ослабляет хватку, давая возможность сесть первым, около окна.  Это самый обычный загородный автобус: два ряда кресел с небольшим пространством между ними; большие, вечно закрытые окна, с четырьмя совсем маленькими форточками — симметрично расположенными в начале и конце салона.  — Да не хочу я сидеть, — раздраженно начинает Вару, полностью отворачивая лицо от Куромаку, — с тобой рядом.  — Я не спрашиваю, хочешь ли ты, — поднимая вещи на верхнюю полку, отвечает он. — Я говорю, что ты будешь сидеть со мной. Не хватало ещё, чтобы вы с Ромео автобус разнесли. Вару медленно, совершенно шокированно поворачивает голову, широко открывая рот, и указывает пальцем на себя, зеленью спиралей передавая, насколько оскорбительным для него это прозвучало.  — …Я? — он делает недолгую паузу, закрывая ладонью лоб, будто меряет вмиг поднявшуюся температуру. — Да я бы никогда…— — Куурома-а-аку… — прерывает их голос расстроенно-раздраженно-довольного Ромео, скинувшего свои пакеты на добросердечного Данте. — Я вы-ы-ыжил..!  Куромаку бросает быстрый и трудночитаемый взгляд на Вару, тут же фокусируя внимание на подошедших королях, уже не видя, как пятый, презрительно фыркнув, нехотя залезает на сиденье и тупит в окно.  Старые пятиэтажки. Невысокие деревья с только недавно распустившимися зелёными листьями на ветвях. Медленно идущие прохожие, имеющие целую жизнь. Подумать только: для кого-то они лишь фон — странный, скучный, надоевший. Типичный второй план, не несущий никакого значения. Но ведь эта серая масса тоже имеет свои ценности. Цели. Быть может, даже мечты.  У них в голове целый мир. Целая, мать его, Вселенная, никогда не способная стать доступной кому-то чужому. Кому-то лишнему. Незнакомому. Жизненные пути людей пересекутся лишь единожды и навсегда разойдутся после. И они никогда не узнают ни любимых цветов друг друга, ни предпочтений в музыке, ни характеров. Потому что чужие.  Не то чтобы ему самому интересны увлечения других. Их переживания и мысли. Нет, это его совершенно не трогает. Не беспокоит. Не влечет.  Но вечно быть одиноким.. Это не его путь. Это путь Пика. Горделивого и самодостаточного Пика, которого ничего дальше его собственных целей не беспокоит. Но Вару не такой. Ведь не такой..?  Кажется, количество времени, которое он проводит с Данте, стоит уменьшить. 

Нет, они с Пиком разные. 

Вару пихают чуть ближе к окну — Куромаку, видимо, разобрался с остальными клонами и теперь готов переключиться на него.  Но ему нет до этого дела. Он просто двигается, повинуясь немой просьбе в приказном тоне, окончательно отворачиваясь от тёмно-синего пространства душного салона, и молча смотрит на покрывающие всю поверхность стекла разводы. Старые такие. Грязные. Некрасиво-уродливые.  Какие-то мальчишки, лет восьми от силы, сталкиваются, больно ударяясь плечами. Вару там нет, но он чувствует неприятные отголоски этого касания. Возможно, из-за недавней драки с Феликсом.  Возможно, ему правда стоит поблагодарить Фёдора за то, что он взял ответственность за улыбаку на себя.  Возможно, ему самому нужно перестать провоцировать остальных так часто. Возможно.  Автобус трогается, и Вару чувствует это самым неприятным образом: его подкидывает на кресле, а лбом он ударяется об окно, в которое смотрел.  — Ай, бля, водила, ты, су-у-ука, мудила сраный, — тихо бормочет под нос, прикладывая ладонь к ушибленному месту.  — Водитель не виноват в том, что ты не держался. — Холодно бросает Куромаку, искоса поглядывая то на Данте, сидящего через ряд на другой стороне, то на Ромео, чуть ли не кулачным боем забронировавшего места в самом начале автобуса: рядом с двумя молодыми девушками.  — Так а чё не объявил, хотя бы, там, что, ну, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ, например? — Вару недовольно откидывается назад, скрещивает руки на груди и смотрит Куромаку в глаза, гневно сужая спирали.  — Потому что, — он поправляет оправу, поднимая чуть выше, — это загородный автобус.  — Ну и чё? — И то, Вару. В загородных автобусах не говорят, что двери закрываются, и не объявляют названия остановок.  — Хорошо, мистер всезнайка, хорошо, — качает головой, ладонью показывая жест а-ля «мирно», — когда отъезжают, почему не предупреждают-то? — А зачем? — Куромаку пожимает плечами, снисходительным взглядом наблюдая за кривляниями Вару. — Люди и так видят, что автобус начинает своё движение. — Ну, ЗАТЕМ? — он выгибает бровь, поднимая плечи и разводя руки в стороны, как бы показывая всю степень важности этого. И, видя, что демонстрация безуспешна, раздраженно поясняет, — потому что не все, Маку, смотрят на водителя или двигатель. А если человек слепой? Вот как, например, быть слепому? — Слепые привыкли держаться. Они бы явно не стали просто сидеть, полностью без опоры, и ждать, пока их швырнет в соседнее кресло.  — Но меня ж не в кресло швырнуло..! — Там было близко.  Вару только фыркает. И ничего не близко. Ушиб уже даже не пульсирует. И ему совсем не больно! Ни капельки..!  — Мама, я хотю кутики! — откуда-то спереди доносится визгливое стенание маленького ребенка. — Ку-у-ути-и-и!! Ма-а-ам!   — Сейчас, солнышко, подожди секундочку, — отвечает на истеричный зов сына, если судить по голосу, мама, копошась то ли в сумке, то ли в рюкзаке. — Да где же.. Вару не слышит, что она говорит дальше, потому что её чадо начинает орать. Не кричать. Не громко говорить. Даже не плакать. Оно начинает орать.  — КУ-У-УТИ, — мальчик прерывается на негромкий всхлип и втягивание воздуха носом, — ФИНИЙ ТА-А-АКТО-ОР! — Тише, Платош, тише, — женщина предпринимает не увенчавшиеся успехом попытки успокоить сына, — я уже достала планшет. Вот, видишь?  Мальчик на секунду замолкает. Видимо, увидел, что мать не врёт. Тишина длится секунду, две, три… — Я НЕ ХОТЮ ЭТО-О-ОТ КУТИК! — Хорошо, милый, подожди, — она явно пытается его заткнуть. Вару даже жалко эту женщину. Интересно, за какие такие грехи у неё родился такой истеричка.  — Этоть! Этоть хотю! — шмыгая носом, уже в разы тише указывает матери сынишка, прекращая издавать сатанинские звуки ртом. Наступает тишина. Она длится секунду, две.. — По полям, по полям, синий трактор едет к нам! У него в прицепе кто-то песенку поет! А ну, Малыш, давай, попробуй, отгадай: кто же, кто же, кто же песенку поет! И уже это не прекращается. На оранжевом тракторе не выдерживает Куромаку: он поправляет вновь съехавшие очки, глядит в сторону закрывшего уши Ромео, сидящего прямо за молодой матерью, и, полностью проглотив гордость, под аккомпанемент мультяшного лая обращается к Вару: — Я видел, как ты заказывал себе наушники.  Вару медленно поворачивается. По его лицу расползается зловещая и, по мнению Куромаку, стрёмная улыбка, не предвещающая ничего хорошего. Он игриво сужает спирали очков, убирая одну из рук в карман джинс.  — Ну и чё? — самым отвратительным тоном тянет слова Вару, приподнимая правую бровь и всем своим видом выражая напыщенную незаинтересованность.  — Давай, — Куромаку тяжело вздыхает, полностью поворачиваясь к Вару и стараясь игнорировать кукареканье петуха, — послушаем музыку вместе.  Кажется, в этот момент даже доносящиеся из маленьких открытых окошек под самой крышей автобуса звуки стали тише. Машины затихли, заглушив моторы.  Птицы замерли, перестав петь.  Ромео закрылся в себе, полностью разочаровавшись в женщинах.  А Данте… просто уснул.  И только Вару — совершенно добродушный и не замышляющий ничего — тихо посмеивается, доставая из бездонного кармана свободных джинс аккуратно сложенные белые провода. Молча, с напускным пафосом протягивает левый наушник, кивком намекая подсесть ближе — для более комфортного прослушивания.  Куромаку, совершенно не доверяя слишком хитро изогнувшимся спиралям на чужих очках, без раздумий придвигается до упора — его светлые хлопковые штаны весьма сильно контрастируют с тьмой чужих джинс. Между сомнительными идеями, как оказывается, тёплого — настолько, что чувствуется сквозь плотную ткань — Вару и непонятно-шебутным, почти безумным окружением, он выберет первое. Привычный хаос, почти ставший родным, в разы лучше неизведанного. Привычный хаос въелся в голову и мысли, занял своею активностью всё свободное от полезной информации пространство, и Куромаку, в неведомом пароксизме мазохизма, начинает считать это чем-то жантильным. Привычный хаос, конечно же. Ведь стабильность — хорошо. Стабильность — залог успеха, и упорядоченная энтропия в чёткой системе — в какой-то степени мило. Как минимум, интересно наблюдать за попытками нарушить, сломить столпы идеальной структуры. Как максимум — это правда иногда забавляет.  — А чё сигами несёт? — задумчиво бросает Вару, откуда-то из внутренних карманов вытаскивая недорогой сяоми. — Ты надел наушник? Куромаку кивает, внимательно следя за действиями пятого и не понимая, когда он успел этот телефон купить, на какие деньги и где умудряется хранить.  — Даже не смотри на него, — подсоединив провод к разъему, Вару вводит пароль, разблокируя экран, предварительно отвернувшись. И куда-то быстро начинает тыкать, что-то ища. Куромаку закрывает глаза и откидывается на сидение настолько, насколько это позволяют наушники. На этом автобусе им ехать до конечной. Конечная на нём — посёлок городского типа. Маленький. Прямо небольшой. Фёдор в красках описывал путь до его деревни. Следом надо будет пересесть в маршрутку. Тесную. Душную. Куромаку уже хочет спросить, где хваленная Вару музыка, как в ухе начинает играть.. это.  Перед микрофоном в студии аудиозаписи будто стучали не по музыкальным инструментам, а проводили палочкой для суши по рубелю, потом, при редактуре, добавив эхо. Когда треску начинает вторить звонкий мужской голос, он натурально начинает осознавать. Осознавать, что собственными устами подписал себе договор о пытках. Пытках под эти самые биты, слишком больно бьющие по ушным перепонкам — дешевые наушники Вару не вывозят мощность оригинального звучания песни.  Куромаку подпирает ладонью лоб, облокотившись о собственную коленку. Это лучше детского мультика про трактора. Наверное лучше. Это хотя бы не повторяет одно и то же по… Куромаку медленно поворачивается, не отнимая пальцев от головы, грузно выдыхает, смотря прямо в игриво закрутившиеся спирали Вару.  — Что это?  — А тебе не нравится? — подпирая кулаком щёку, он в удивлении поднимает брови, вертя телефон на манер спинера. — «Пустили по кругу мутанты», — Куромаку делает секундную паузу, анализируя текст и соотнося предыдущие строки, — Боже, Вару, ты серьезно..? — Эт ты ещё дальше не слышал, — подмигивает, таки убирая работающую на одних молитвах сяоми подальше — мало ли что. — Там ваще.. вкуснятина.  — Мне не нравится твоя ухмылка. — Я просто наслаждаюсь высокой музыкой.  — Следующую песню включаю я. — На моём телефоне? — издевательски изгибает бровь Вару, кокетливо накручивая длинный провод наушников на палец.  Куромаку только вздыхает в ответ. Ещё раз вздыхает. И ещё. А на упоминании супа вынимает наушник из уха. — Я не буду это слушать.  — Ну как хочешь, это исключительно твой выбор… — Вару, пожалуйста, включи что-то другое.  Услышав, что музыка прекратила своим богохульством марать слух, Куромаку вставляет наушник обратно, на этот раз контролируя, что включает…этот…извращенец. И заодно делая пометку в голове сказать Создателю, чтобы он не допускал нахождения Вару и Габриэля в одном помещении.  — Что сейчас играло? — Дварбина Двариста.  — Что за название… — Куромаку отнимает пальцы ото лба, подхватывая указательным и средним очки за мостик, протирая уставшие глаза свободной рукой.  — Нормальное название, — уже тише бурчит Вару, с искренним интересом рассматривая Куромаку — он очень редко позволяет себе снимать очки и, ещё менее часто, оставаться без них какое-то время. А ведь ему почти не влетело. Его даже не отругали.  — Это пролистывай, — надев очки, говорит Куромаку, заметив подозрительно надолго задержавшийся палец Вару на песне с отвратительным названием «Преждевременное Семяизвержение». Об её содержании он знать не хочет. Даже думать не желает.  Куромаку отводит взгляд от чужого телефона, осматривая салон автобуса. Данте, закинувшего вещи на верхние полки и уснувшего, свернувшего простую олимпийку как подушку и подложившего её же под голову. Ромео, неудачно выбравшего место рядом с молодой мамой и пытающегося не сойти с ума. По субъективному мнению Куромаку, получается у него из рук вон плохо — он скрючился, зажав руками уши.  — Может на английском?  — Что? — Куромаку оборачивается, в оба глаза смотря на искренне интересующегося Вару, не включающего очередную бьющую по перепонкам ерунду.  — Ну, на английском песню, — он пододвигает телефон, тыкая указательным пальцем в иконку с пиксельной обложкой трека в стиле Пикассо: тёмный фон, желтые волосы да перекошенное и растянутое лицо с двумя носами. — Она прикольная.  — Твоё понимание «прикольного» весьма специфично. — Да ладно тебе, — Вару отмахивается, таки кликая на песню. И в наушниках раздается плавный перебор гитарной мелодии, к которому на, приблизительно, пятнадцатой секунде добавляется приятный голос солиста, необычным тембром тянущего ноты. На сорок пятой же её спокойную атмосферу уничтожают барабаны и бас, уместно вступившие в моменте. А не как в предыдущей. 

И Куромаку это нравится. 

Он закрывает глаза, вслушиваясь в совсем простой текст на английском, окончательно откидывается на спинку сидения и расслабляется, мысленно вторя незамысловатым словам припева.  А Вару тихо и, вероятно, неосознанно подпевает вслух.  — And if you go, I wanna go with you, — он выключает телефон, прижимая его к колену, и косит скрытый зелёными очками взгляд к расслабившемуся Куромаку. — And if you die, I wanna die with you.  Вару смотрит. Всем своим существом впитывает вид спокойного Куромаку, проглатывая собственную обиду. Осматривает разгладившуюся складку меж бровей — он, наверное, впервые за этот день не хмурится, — с упоением запоминая миг его слабости. Расслабленности. Доверия. Где-то глубоко в груди у Вару что-то покалывает.  — Take your hand and walk awa-а-а-ау… Куромаку устало выдыхает, дергая плечами — в попытке снять накопившееся за утро напряжение, и опускает на ноги ладони, случайно касаясь пальцами рук Вару. Тепло. Его ладошки тёплые. И Куромаку тянется за этим жаром, неуверенно увеличивая область соприкосновения их рук. Он якобы случайно кладет пальцы на чужое колено, и тепло опаляет привычную ему холодность.  И больше в этом мире нет никого кроме них двоих, связанных одними проводными наушниками, больно дребезжащими на особо громких битах, сидящих бок о бок — теперь ещё и почти держащихся за руки.  Не желая портить такой момент, Вару достает телефон, не разрывая спонтанного касания, и ищет в медиатеке что-то более подходящее. Что-то хотя бы приемлемое. Он помнит, что следует за этой песней, и, ну.. Ничего из того, что стоит в его плейлисте после, Куромаку не понравится. И почему-то Вару не хочется ещё больше трепать ему нервы. Теперь не хочется.  Выбор падает на какую-то англоязычную группу, песен которой он толком не помнит, но оно и к лучшему — это будет терпимым для них обоих.  И когда последние ноты игравшей «lonely day» стихают, Вару не думает. Он слушает сотканное скрипкой и фортепиано вступление, полностью даруя свободу мыслям и действиям, повинующуюся задорному переливу мелодии. И просто обхватывает своей теплой ладонью чужие холодные пальцы.  Без слов, без лишних взглядов и — объективно — ненужных вопросов. Только контраст горячей кожи ладоней Вару и ледяных рук Куромаку, который тоже молчит, не открывая глаз. Не сводя к переносице брови, не поправляя слегка съехавшие с носа очки и даже не пытаясь отнять пальцы — разорвать прикосновение.  Нет. Он также ровно сидит, опершись о спинку сиденья, и слушает играющую в наушниках музыку. Не убирает забившуюся под оправу прядь волос, не дёргается, когда Вару ёрзает, меняя позу — пододвигаясь чуть ближе, своим плечом подпирая чужое предплечье. И всё затихает окончательно.  Куромаку должен был отодвинуться. Должен был отпрянуть. Не должен был приближаться настолько и расслабляться тогда, когда расслабляться нельзя вовсе. Но он этого не сделал. Он просто.. начал наслаждаться моментом..? Наслаждаться, смаковать, чувствуя жар тела Вару, который сидит совсем близко, впритык: двинешь локтем и попадёшь по его торсу. И это расслабляет. Даёт иррациональное ощущение спокойствия, неясным теплом распространяющееся по телу с кровью. Это приятно. Это хорошо. И у Куромаку нет никакого желания отстраниться и отпустить чужую руку. Чужую тёплую руку, которой Вару слабо сминает его ладонь в бит песни, ласково поглаживая большим пальцем по тыльной стороне.  Автобус резко тормозит, и Куромаку чуть было не улетает лбом в переднее сидение. Водитель начинает громко материться на русском, мешая его то ли с армянским, то ли с грузинским языком, проклиная, видимо, всех остальных людей на дороге, их жён и мужей, отцов и матерей, детей и правнуков, братьев и сестер.. А дальше Вару перестает вторить его ругательствам, переключившись на чуть ли не пострадавшего Куромаку.  Но не успевает он спросить об его самочувствии, как на плечо приятной тяжестью опускается чужая голова.  Вару хочется задать ряд вопросов. Хочется узнать, что это значит. Хочется, в конце концов, посмотреть. Но слегка согревшиеся пальцы расслабляются, обмякая в его ладони, и он не выдерживает. Свободной рукой берет телефон и, смотря в него как в зеркало, разглядывает уснувшего Куромаку. Уснувшего, мать его, Куромаку. Уснувшего на нём. На его, Вару, плече.  Съехавшие с носа очки; — Вару видит Куромаковы ресницы, — помявшаяся белая рубашка, слегка облегающая чужую грудь; — нет, он не пытается рассмотреть выделяющиеся розовато-красным ареолы, — серьезное и сосредоточенное лицо. Определенно симпатичное лицо, даже во сне выглядящее так, будто его обладатель прямо сейчас начнет читать лекцию про посткапитализм и то, почему это почти нереально. И, что удивительнее всего, Вару понимает, что был бы не прочь послушать эту сраную лекцию от Куромаку. Чисто из интереса. Исключительно из интереса и всё..! Он отодвигает телефон, смутившись неясно чего, и делает музыку тише, объясняя это действие тем, что просто хочет. Хочет сделать почти минимальную громкость, хотя обычно слушает на максимуме в двух наушниках, а не одном. Хочет слышать не только музыку, но и мерное дыхание под ухом, теплым паром опаляющее кожу шеи. И это хорошо. Это правда хорошо — сидеть вот так, опершись друг на друга, слушая что-то сейчас совсем неважное в одних наушниках на двоих, игнорируя раздражающий внешний мир.  Вару игнорирует и орущие на весь салон автобуса мультики, и громко храпящего где-то на соседних сидениях Данте, и откровенно надоедливого Ромео, стенающего от близости женщин. Сейчас, конечно, он явно не  станет комментировать эту картину, но в скором будущем… Когда, например, Куромаку не будет лежать на нём, не будет так открыт и уязвим. Тогда, естественно, Вару и пошутит, и задеть побольнее постарается, и от летящих в него оскорблений отмахнется издёвками. А пока он откидывается на серую макушку, вновь улавливая отголоски чего-то табачного, и, не акцентируя на этом внимание, закрывает глаза, доверяясь в ответ.  И зелёный мир погружается в белёсую серость.  *** — ..маку! Куромаку! — его тормошат, достают из уха наушник, вынуждая думать и вновь начинать анализировать всё происходящее вокруг. — Куромаку, просыпайся! Он поднимает голову, разминая затёкшую шею, и слышит тихие картавые маты с другой стороны.  — Ромео, ядерку те б на яйца, — бормочет Вару и быстро, совершенно небрежно прячет свой сяоми с запутавшимися проводами наушников в один из потайных карманов, аккуратно разжимая ладонь Куромаку, пока седьмой не обратил на это внимание. — Чё ты хочешь от него, Донжуан херов? Он не твоя очередная жертва морального насилия тупейшими пик-апами и.. Эй, ты меня вообще слушаешь?! Ромео игнорирует его комментарии из принципа, продолжая чесать языком и теребить и так помявшуюся рубашку Куромаку.  — Ну же, милый ж ты мой.. — Вару закатывает глаза, издевательски изгибая бровь, выпрямляется, разминая спину, и складывает руки на груди, уже открывая рот, чтобы перечислить все оскорбительные эпитеты, которые знает.. — Куромаку, мы на конечной этого автобуса.  И снова тишина. Она длится мгновение, секунду.. — В СМЫСЛЕ? — Куромаку подскакивает на ноги и тут же падает обратно, очень тяжело выдыхая. Нервно вбирает ртом воздух, снова поднимаясь и на этот раз уже не валясь к нагретому сидению, — Ромео, доставай вещи! Скорее! — Почему я?! — Тебе ближе всего, — он поправляет очки, и Вару молча смотрит, как меж его бровей снова появляются небольшие морщинки. — Мы тут последние остались?  Ромео недовольно кивает в ответ, всем своим видом выражая нежелание что-либо делать, вытягивается и начинает снимать с верхней полки сумки, кидая их на пустые сидения рядом.  Вару, раскинувшийся на двух креслах звездой, неотрывно наблюдает за всё ещё сонным Куромаку, полностью игнорируя страдающего без повода черва. Наблюдает за тем, как он хмурится, приходя в себя, берёт брошенные Ромео на пол — не то чтобы тот сильно церемонился об их сохранности — пакеты, с тихим вздохом перетаскивая на улицу. От скуки начинает накручивать на пальцы кудряшку, вертя её между средним и указательным, старательно изображая тяжелую мозговую деятельность, надеясь слиться с салоном автобуса и стать декорацией второго плана. Но его хитрый план накрывается медным тазом, разговаривающим хриплым и всё ещё слегка заспанным куромаковым голосом. — Вару, а ты почему разлёгся тут? Вставай давай и помогай. — этот самый медный таз на секунду замолкает, останавливается прямо перед ним, что-то отмечая про себя, поправляет очки и хмуро добавляет:  — Живо. И вот, его былая второплановость улетучивается со скоростью убегающего от любого членистоногого Зонтика, уступая место основной массовки. Но если он массовка, то главный герой..? — Ва-ру.  — Да всё, всё..! — он поднимает руки вверх, показывая, что сдается, умоляюще сводит брови домиком, прося прощение взглядом зелёных спиралей, отражающих искусственно-настоящее раскаяние глаз. — Встаю я, встаю, не бухти.  Вару вылезает из проёма, не забыв в очередной раз нарочито-случайно задеть плечом Ромео, вытаскивает свой рюкзак, подмигивая висящей игрушке Венома из киндер-сюрприза, аккуратно обходит Куромаку, хватает пакеты и идёт к выходу из автобуса.  — Ромео, а где Данте? Ромео стоически молчит. Игнорирует вопрос, активно делая вид, что очень увлечён снятием сумок с верхней полки. Сумка там одна. И она уже в его руках.  — Ромео! Где, всего святого ради, Данте? — Он жив… Куромаку снимает очки, трёт уставшие от духоты салона и яркости солнечного света глаза и хочет разразиться гневной тирадой, но.. —….был, около получаса назад точно.. — Ромео. — Данте вышел на предыдущей остановке.  Куромаку кипит. Молча и тихо, но так яро, что его взрывоопасное состояние вызывает у Ромео табун нервных мурашек по спине.  — Ты только не беспокойся, он доберётся, всё нормально… — Ничего не нормально! Ромео! — он взмахивает очками и опускает взгляд, разминая пальцами переносицу. — Как мы его теперь найдем?! А что с вещами?!! — Он забрал с собой две сумки и свой рюкзак… — Он ещё и вещи с собой забрал?! — Чё Ромео уже успел натворить, что ты молниями из глаз стреляешь? — встревает вернувшийся за добавкой Вару. Добавкой пакетов или куромаковых выговоров — вопрос хороший. И когда к нему поворачивается Куромаку — он жалеет. Жалеет, что вернулся сейчас. Что встрял. Что прервал его рацею. Что вообще появился из карточного мира на этот свет. Потому что у Куромаку выражение лица человека, явно не намеренного вести светские беседы. О, нет, он выглядит так, будто прямо сейчас лишит Вару статуса самого зелёного клона, превратившись в Халкоподобное нечто, в облике которого уже разрушит автобус, остановку, Ромео, возможно, ещё и весь мир впридачу… — Мы потеряли Данте. — Окак. — Вару, это серьезно! — Куромаку ударяет ладонью по креслу, привлекая внимание обоих клонов, надевает очки и начинает думать. Вару прямо видит, как в его голове шевелятся шестеренки.  — Куромаку, я понимаю, что это серьезно, все дела, — обращает на себя внимание Ромео, — но у нас ещё маршрутка..  Знай Вару, что именно хотел сказать Ромео, заткнул бы его. По хорошему, конечно, кулаком по челюсти за то, что не остановил Данте и дал ему сбежать, но простого накрывания его грязного рта ладонью тоже бы хватило. Лучше бы он сам потерялся. Данте хотя бы не ныл, что его заставляли вещи таскать. Но если бы потерялся Ромео, то Куромаку тоже был бы расстроен. Потому что потерялся бы король. И как бы больно Вару признавать это ни было — он всего лишь валет, которого все хотят куда-нибудь деть. Как можно дальше отправить, убрать мельтешащее на глазу бельмо, мешающее нормально существовать остальным. И если бы потерялся он — его бы даже не искали. Даже не подумали бы искать. Наоборот, они бы обрадовались. И пока Куромаку кричит на Ромео, Вару хватает поставленные около его ног кем-то из них вещи и, сведя брови к переносице, уходит, не оборачиваясь. Это просто не имеет значения. Всё это не имеет значения.  Ветер развевает его спутанные волосы, дуя в лицо приятной прохладой. Ему жарко. И так паршиво.  Вару не глупый. Возможно, чуть более взбалмошный и готовый творить сумбурную дичь, но не глупый. И он отлично понимает, что от Феди, скорее всего, им влетит, если Данте не найдется.  Маленький белый камень, ногой задетый, катится к крытой скамье, куда и плетётся поникший Вару, уверенно расправив плечи.  Данте найдется, если сам того захочет. Он же весь такой из себя важный-бумажный, не может не сострадать всему живому и неживому, дышащему и недышащему, лицеприятному и не очень. Он же, чёрт его дери, король! Короли у нас все поголовно более умные, самостоятельные и сообразительные, сами не пропадут, не попадутся на глаза, ежели не соизволят, не потеряются и не сдохнут. Короче от Феди выговора не будет, если будет Данте. А Данте будет, если сам того захочет. Вот же п— — Пять минут, — Куромаку подсаживается к Вару на скамейку, занимая всю её остававшуюся свободной до этого площадь. Для Ромео места не остаётся. — Маршрутка будет через пять минут. Мы не опоздали хотя бы на неё.   Джинса шуршит, когда Вару отодвигается от Куромаку, разделяя их своим рюкзаком. И неважно, что рюкзак Куромаку тоже у него. Он отдаст, когда они пойдут на казнь в маршрутку. А пока их спутником будет тишина. Наконец-то тишина.  Ромео — удивительно, что в его голове ещё есть что-то не похабное и адекватное — оперся о стеклянную стену остановки, скрестив на груди руки. Молча. Он молчит. Пусть продолжает, ему не нужно прекращать. Это определенно самое его адекватное действие за сегодняшний день. Троечку за поведение влепить вполне можно, причем даже не по печени. Уголки губ Вару слегка поднимаются, когда он представляет скрюченного от боли в животе червонного короля. Мило. Вот сейчас этот дамский отпугиватель хорошо выглядит. Вару даже нравится.  А Ромео определенно что-то не нравится. Скорее всего факт того, что его отчитал Куромаку. А Куромаку нотации говорит хорошо, Вару знает. Он говорит вроде бы обычные вещи, но говорит их таким тоном и с таким взглядом, что, волей-неволей, а винить себя во всем начинаешь. Причем никто другой так не отчитывает. Вообще никто. Вару бы знал, найдись хоть кто-то, более поднаторевший в рацеях, ведь его, кажется, успели отчитать вообще все: бабушки во дворах, кондукторы в троллейбусах, дети на площадках, родители в магазинах, работодатели на — О Боги — работе, клоны — дома.  — Да ладно! Быть того не может!  — Быстрее, быстрее, Ромео, иди махай, чтоб остановилась! — Куромаку резко поднимается, тяжело вздыхает, и до Вару, кажется, даже доносится какое-то поскрипывание. Он вынужденно встает следом, небрежно беря груз их общих вещей с собой.  Скорее всего, то был скрип уходящей в отпуск нервной системы Куромаку. Но это самое оптимистичное. Чуть менее — цепью идущие друг за дружкой мысли, бьющиеся сплавами и объединенные единой целью: Вару прямо чувствует красную точку снайперской винтовки на своём лбу и лбу Ромео.  Маршрутка тормозит, колёсами поднимая с дороги облако пыли. Куромаку заходится приступом кашля, клонится к земле и чуть ли не падает — Вару осторожно подхватывает его, не давая упасть, и забирает объемные пакеты. Ручки неприятно впиваются в кожу, но Куромаку — сильно важнее глупого жжения в ладонях. В духоту салона они заходят вместе, на последний ряд кресел садятся также, вынуждая Ромео за них троих платить.  — Ха, лох, — невольно озвучивает мысли Вару, распихивая сумки под ноги, на ноги, на соседние чужие места, свои…  — Не говори так. — Твёрдо говорит Куромаку, недовольный, что Вару снова берётся за старое.  — Да ладно тебе, Маку, — ему на плечо фамильярно закидывают руку и ложатся, чуть ли не шепча на ухо. — Тебе правда есть дело до какого-то червонного короля?  — Во-первых, Вару, — морщится он, ёжась от близости и неясного пока дискомфорта. — Да, дело есть. Всё же, мы друг друга давно знаем, живем в одной квартире и вместе заварили всю эту кашу.  Вару фыркает, сужает спирали и делает ими круг. Пусть Куромаку и не видит этого, но он закатил глаза.  — Во-вторых, его статус в карточной иерархии не имеет значения. Сейчас Ромео — просто Ромео, не больше.  — Ох, Маку-Маку, как раз-таки больше… Ты бы видел его запросы в гугле и скачанные на диск файлы… — А ну цыц. Нельзя смотреть историю чужих запросов и лезть в личную жизнь других людей.  — Я закатил глаза. Просто, чтоб ты знал.  — Вару..! — Куромаку пихает его локтем в рёбра. Чтобы неповадно было.  — Что? Искреннее удивление в его голосе поражает. Куромаку почти верит, цепляясь кончиками пальцев за лежащую на шее ладонь, когда они трогаются.  — Хочешь анекдот?  Обоже. — Нет.  — Хочешь, я же вижу… Едут два гея в маршрутке… Или там был автобус? Ай, неважно: едут, короче, они там, сидя на последнем ряду, прям как мы, вот совпадение, приколись.  Ехать осталось совсем чуть-чуть. Буквально каплю относительно того, что они уже преодолели.  —…и кричит: «Сколько времени?!» А ему не отвечают. Как думаешь, мне ответят?  Куромаку надеется, что он прекратит нашёптывать ему на ухо непристойности.  — Не думаю.  — Так давай прове—  — Нет.  — Зануда. Ну так вот. Ему не отвечают. Они, значится, начинают ебаться…  Интересно, а у Фёдора всё также плохо или у него более мирно? 

***

— Пик, ты уверен, что это…  — Да. Да, я уверен, Зонтик. Двигайся, перед Габриэлем будет сидеть Феликс.  Потому что они все ему так дороги, так..! Пик думал, бронируя переднее сидение, что будет ехать уровнем комфорт-релакс-плюс-ультра-максимум. Но за ним сидел Габриэль. Который вертится, брыкается, бьётся, крутится, ногами тычется в спину… — А давайте в слова? Зонтик жмётся к Пику, потому что Габриэль задевает не только переднее сидение пятками, но и соседа коленями.  — Нет.  — Ф-Феликс, мы уже играли.. Давайте пока поедем в тишине.. — Согла-ик-сен. Может кто воды дать? — тянет назад руку Фёдор.  Пик хочет сначала харкнуть в бутылку, а после уже отдать, но Зонтик его опережает, просто передавая святой источник. Жаль. Такая возможность была упущена.  — Что-то у меня за Куромаку сердце ёкает… — и в Пика врезается сильнее, потому что Габриэль с ногами на сидение залез и намеренной случайностью пихнул.  — Логично, что ёкает, — двигается Пик, за собой и Зонтика подтягивая, подальше от ходячего, лежачего, брыкающегося хаоса во плоти. — Он же с Вару едет.  — Прекращайте. Всё будет, — Феликс чихает, — нормально. — Чешет нос, снова чихает, — я уверен. Тем более, что ехать нам всего полтора часа осталось! — Ну-ну. 

***

—…а тот, бедный, достаёт тампон, просит кипяточку и говорит, что побалуется чаем!  Куромаку, если честно, смирился.  — Вару, убери с меня ногу.  — Ой, больно хотелось.  Наконец-то тишина. Относительная, правда, потому что они всё ещё едут, колёса всё ещё стучат в ушах гонгом, а из динамиков шофёра льётся попса. На долю секунды Куромаку кажется, что варов черепаший суп был благостью.  — Колено тоже. Оно упирается в моё бедро.  — Это не колено, — хмыкает Вару, и Куромаку думает, что из них двоих точно кто-то вылезет из маршрутки трупом. Может, зомби. Но не живым человеком точно. Вару как раз зелёный.  Скрипят шины, ноет поясница и шея, лёгкие скручивает отвратным спазмом боли, а Вару отстраняется, оглядываясь и после себя оставляя исчезающее тепло. Потому что у Куромаку вечно мёрзнут стопы, леденеют ладони и кровь стынет в жилах. Но это так. Мелочи.  — Данте… — его колено неприятно сжимают, дрожь по всей ноге пуская. — Маку, там Данте..!  — Где? — не доходит до Куромаку.  — На улице, смотри! — тычет теперь ещё и пальцем в окно Вару, спирали очков сужая, будто удивляясь. — Это не наша остановочка, случаем?  Куромаку резко поворачивается, ловит несколько лишних ударов сердца и заходится кашлем, кивая и начиная в панике собираться и что-то кричать.  Вылетают из резко затормозившей маршрутки они непотребным комом из трёх псевдо-близнецов и кучи сумок.  Данте молча смотрит на розово-зелёную серость, вбок отходит, когда за ним тянется чья-то рука, и кивает чудом выкинутому Куромаку.  А у Куромаку нет сил читать нотации, ругаться, кого-то отчитывать. Он просто оседает на траву, не думая о пачкающем брюки соке, грузно выдыхает и в никуда направляет пустой взгляд.  — Иногда достаточно простого вздоха…  — Заткнись. — Прерывает Данте Куромаку, потому что он виноват тоже. — А хотя… Вару отпускает Ромео, смотрит на баллончик солнцезащитного крема, к его ногам подкатившийся, и непонимающе сводит зелень спиралей. Он поднимает взгляд, ищет глазами виновника и не находит, но обнаруживает ряд криво на землю поставленных и так же оставленных пакетов, куда-то в сторону глядящего Данте да придавленную траву, будто кто-то на ней сидел.  Плевать на них, они не понимают. Они никогда не понимали и понять не пытались. Ромео падает на тротуар, проезжаясь коленями по асфальту, Данте не ловит его. Ромео у них недолюбливает каждый. Это понимает Вару, но не понимают остальные, закрываясь в своих мечтах о вопиюще блестящем настоящем, лазурно-милом будущем и яростно-фиолетовом прошлом. Красный сам стирается, заменяется другими оттенками, уходит в себя и появляется тогда, когда хочется. Остальные смотрят на мир через линзы своего замыленного чем-то восприятия. Они смотрят, но не видят. Вару, свёдший брови к переносице и глядящий на мир через пестрящие зелёным очки, видит. Смотрит и видит, смотрит и понимает, смотрит и идёт вслед за Куромаку, потому что в первую очередь виноват в его уходе. Или побеге.  Потеря Данте — не трагедия, Данте всегда где-то на своей волне, но Куромаку — нет. Куромаку важен, важен как минимум Вару, потому что кого еще ему донимать, если его не будет?  Мнётся трава под ботинками, мнётся Ромео, очевидно что-то не договоривший, мнётся пакет, продуктами преданный, мнётся и Данте, Куромаку осаженный. Не мнётся Вару, вслед за Маку разве что не бегущий.  Льются переливами соловьиные трели. Вару не привык к сельским местностям, поэтому невольно морщится: то ли от жары, то ли от непривычной тишины. Да, поют птицы, но нет машин, нет людей, нет грязного воздуха.  Газ шипит, загорается, мажет по табачному мешку, и Куромаку, очки снявший и глаза закрывший, выдыхает всё напряжение и нервозность, затягиваясь ядом и грязь в воздух выпуская. Древесная кора впивается в спину неровностями, но его пальцы наконец-то не дрожат, а ладоням почти не холодно.  — Ты че куришь?  — Блять. Куромаку заторможенно реагирует, медленно поворачиваясь на тихий голос Вару, щурится, чтобы хоть что-то увидеть, потому что очки сняты, и хочет взорваться. Хочет взорваться потоком брани и зайтись рацеей, хочет взорваться, навести в им же наведенном порядке хаос, но только глубже делает затяжку, прикусывая фильтр, и пропускает дым через нос. Жжётся слизистая, жжётся горло и что-то в груди, но Куромаку не взрывается, и это уже хорошо.  — Как видишь, — с дымом выдыхает он, снова закрывая глаза. Вару смотрит на него в оба, сам себе не верит и тянется к серости куромаковых волос, заправляя съехавшую на нос прядь за ухо.  У него бледные щёки. Прохладные щёки — Вару задевает его кожу. Куромаку непоколебим. Вару смыкает пальцы на его запястье, тянет на себя, закуривает с чужих рук. Куромаку не противится. Вару вдыхает слишком глубоко, и дым дерёт легкие, провоцирует кашель. Куромаку хмыкает, слабо посмеиваясь, и подносит сигарету к своим губам обратно. Смех тонет в очередной затяжке, а Вару тонет в таком Куромаку.  Всё лаконично, всё на своих местах.  Дым обволакивает сухие губы, и Вару облизывает свои.  — Не уходи так больше.  «Не оставляй меня.» Куромаку ведёт плечом, оседая на землю. Воздух сушит роговицу глаз, но он из принципа не надевает очки. Речка — голубое пятно, деревья — коричневые пятна, листва — ярко-зелёное, а севший за ним следом Вару — тёмно-нефритовое, кудрявое и нечёткое.  Сигарета больше не тлеет. Маленькое пятнышко, огнём горевшее, тухнет. Фильтр прячется как нечто постыдное и срамное, в влажную салфетку и карман, потому что Куромаку должен быть примером для подражания. Идеалом дисциплины и осознанности.  Идеал дисциплины и осознанности марает лёгкие сажей, а пальцы — пеплом и золой, пускает в воздух грязь и вдыхает яд. Пример для подражания льнет к тёплой ладони на своей скуле, отпускает из-под контроля вообще всё, что отпустить может, и не отталкивает Вару, когда он тёмным, нечетким пятном приближается к его лицу и крадёт кислород, прижавшись губами к губам.  Светлые волосы Куромаку тонкие и мягкие, они скользят сквозь пальцы и норовят упасть, прижаться к голове, но не падают и не выскальзывают — их держат, перебирают, оттягивают, потому что могут. Потому что Вару это нравится.  Потому что у Куромаку прохладные, сухие губы, которые приятно целовать. Потому что он не отталкивает его, а тянет за ткань кофты на себя. Потому что от Куромаку пахнет табаком, и он почти час слушал всё, что Вару говорил. Потому что они оба растворяются в этом прикосновении, потому что под этим деревом их только двое, и этот момент — только для них.  Только для них одно общее дыхание, только для них тень листвы на лицах, только для них пение соловьев и тихий плеск воды где-то вдали. Только Вару может знать, что Курмаку курит, ощущать табак языком на чужих губах, вдыхать носом аромат кожи и чувствовать слабый флёр смога. Только Вару позволено видеть Куромаку без очков, разглядывать серость расфокусированных глаз и слышать его нецензурную речь.  Только Куромаку знает, что у Вару есть наушники. Только Куромаку слушал с ним музыку, только для него Вару музыку поприличнее выбирал. Только Куромаку может, оттягивая ледяными пальцами кудри, зацепить с собой и дужки, спиралями скрывающие истину. Ведь глаза — душа человека. Ведь глаза — не врут, и для Вару обнажить себя значит снять очки и остаться уязвимым. И уязвимым он остается осознанно, только для Куромаку и только сейчас.  Где-то вдали переливами крикливых речей встречают переполненную машину.  Где-то вдали есть люди, важные и неважные, спокойные и буйные. Где-то вдали они что-то делают, ходят, из стороны в сторону шатаясь, разговаривают, с темы на тему перескакивая, думают, все вещи обмусоливая.  Где-то вдали это даже имеет значение. Где-то вдали это, возможно, важно.  Не для Вару, конечно же. Для Вару сейчас важен только Куромаку. И его нижняя губа, которую он зубами прикусывает и оттягивает, из-под густоты ресниц освещая двумя малахитами чужую блёклость.  Глаза — отражение души. Если это так, то в душе Вару — расслабленный, растрепанный Куромаку, обо всех и всём, кроме него, забывший. Если глаза искажают всё, что видят, через призму восприятия портя реальность, то Вару, наверное, дефектный, ведь Куромаку — идеал.  Идеал сдержанности, идеал образованности, идеал осознанности.  У его идеала ни одной лишней мысли в голове, ведь в его голове нет лишних мыслей никогда — все они только нужные, важные, по делу.  Все его мысли сейчас резкие, короткие, субтильные. Интимно-несдержанные и до глупого неважные, потому что Вару целуется так нежно, так горячо и приятно, что даже укусы уже не кажутся колючими.  — Надо к остальным, — затылком Куромаку должен упираться в кору вроде как берёзы, но волосы не путаются в чёрно-белых шероховатостях, а кожа головы не ноет от боли. Только от непривычного тепла ладоней млеет. Вару очерчивает поцелуями острую линию челюсти.  Да, чё-то сигами несет. А ещё вишней, потому что у них остался в квартире только этот дорогущий-по-скидке-выгодный бальзам Ром… кого-то.  — Вару. — Не откликаются, продолжая носом нежить скулы. — Вару, я серьёзно.  — Кому надо к ним? Мне? — в его глазах не злость, в голосе звучащая, а обида. Как жаль, что Куромаку видит вдали и вдаль смотрит. — Мне не надо.. — Вару, пожалуйста.  Вару цыкает, отстраняется, на куромакову переносицу цепляет очки и волосы ему поправляет, любуясь. А Куромаку любуется им — открытым, завороженным и доверяющим.  Ну и облизывающим опухшие и покрасневшие губы. Конечно же. 

***

Вопросов не было. Только липкий, отчего-то осуждающий взгляд Ромео. Вару сдержался и не вмазал ему. Куромаку думает, что он молодец.  Эта то ли дача, то ли просто дом с огородом, приемлемая. Есть подобие санузла — дырка в полу сарая и биотуалет поверх, роскошного умывальника — старого, пластмассового, с ёмкостью для чистой воды сверху и стекающей грязной снизу, почти неограниченный запас жидкости — в метрах ста от дома в колодце.  Зато печь есть. Белокаменная. С дачей Куромаку погорячился, это обычный деревенский дом, со складом всего на сарае. Создатель посмеялся на его комментарий, несколько истерично, и сказал, что он просто не был в конюшне.  А в конюшне тотальный пи… — Здесь, смотрите, — вяло машет рукой Фёдор, обращая на себя внимание. — У нас около, э-э… Восьми спальных мест: два раскладных дивана, две кровати и ещё один диван, но в веранде. Но в веранде холодно ночью. Вопрос простой: кто и где будет спать?  Вару игриво зыркает на Куромаку и занимает веранду «потому что я и так горяч, мне не будет холодно». Куромаку грузно выдыхает. Что ж.  — Я с ним в веранде буду, мало ли чего вытворит.  Куромаку, если честно, толком не думал, говоря это. Но Вару очень правдоподобно взрывается протестами, говорит и говорит, периодически смачивая языком покусанные губы. Прекрасно. У Куромаку что-то в животе тянет, что-то пониже кровью наливается, и он отворачивается от остальных, потому что нужно разбирать вещи, готовить ужин, готовиться к ночи морально, к завтрашнему дню — физически…  В общем, дел ещё много.