Запах лилий

      Скарамучча каждый раз ощущает тошноту, когда вспоминает про свою зависимость.       Наркотики — это страшно. Но в семнадцать лет он этого не понимал, как и другие подростки того возраста. Ты пробуешь с мыслью, что ничего тебе не будет. Ты думаешь, что это весело и модно. Ты думаешь, что следующего раза не будет. Будет. Потому что тебе понравилась эйфория. Ты сбежал от реальности. Так и Скарамучча подсел, потому что понравилось, потому что модно и потому что ничего не будет, кроме кайфа. Будет. Только позже. А пока расслабляйся.        Доза — это дорого. Скарамучча хоть и был из обеспеченной семьи, но желанием сидеть на шее у родителей не горел. Не скажет ведь прямо, что деньги ему нужны на новую дозу клубного наркотика? Конечно нет. Поступил в институт, родители сняли квартиру, съехал, на подработку устроился. Его хоть и продолжали содержать, но этих денег не хватало на дозу.        Ломки — это больно. Скарамучча лез на стены от боли, истязал себя, лишь бы не чувствовать ничего. Увидь его малознакомый человек, с уверенностью сказал бы, что парень жертва домашнего насилия. И будет прав, но только в том случае, если самоистязание в своей квартире от ломок можно назвать домашним насилием. Он царапал себя до кровавых полос на теле; избивал до гематом, потому что искажённое сознание рисовало пауков на теле, которых панически боится; рвал волосы на голове. Но боль не утихала. Тело требовало новой дозы.        К двадцати годам Скарамучча погряз в самой пучине этого дерьма: бросил учёбу, изолировался от социума, едва просыхал, не работал. Он врал семье, нагло тратя её деньги на наркоту. Врал оставшимся друзьям, что завтра точно завяжет. Врал себе. В первую очередь. В один момент он стал молить Бога, чтобы случился передоз — слишком долго везло. Ему стало стыдно жить. Да он и не жил — существовал. В петлю страшно, вскрываться больно. Оставался один, казалось бы, вариант. А завязать? А не получится — стимула нет и силы воли. Скарамучча слабак. Сколько раз он пожалел, что в семнадцать попробовал? Да сто. Тысячу. Миллион.        К своему сожалению, однажды он проснулся, но в тот день встретил парня.        Это произошло в кофейне возле дома, а дальше него у Скарамуччи не было сил ходить. Там он частый гость, многих других посетителей смутно, но помнил в лицо. И встретил парня, которого раньше не видел. Представился Кадзухой. Тот любезно отдал телефон, который Скарамучча забыл на столике. Так и сдружились. Парень не объяснит, как такое возможно с его образом жизни и ненавистью к людям. Общался он исключительно с себе подобными. А Кадзуха не имел вредных привычек. Абсолютно никаких. Не курил, не юзал, а пить ему вообще противопоказано. Всё оказалось куда проще: оба учились на графических дизайнеров, играли в одну игру, имели схожие вкусы в музыке, еде и оба тащились с фильмов ужасов.       Скарамучча умолчал о том, что его давно отчислили. Умолчал о том, что самый годный фильм ужасов — его жизнь. Разумеется, умолчал о своей зависимости. Хотя… вечно красные глаза скажут обо всём сами. Но Кадзуха не замечал. Скарамучча стал проводить с ним всё свободное время. От него за километр пахло спокойствием и лилиями. Кадзуха был живым. Скарамучча — живым трупом.        Но Скарамучча по-прежнему тонул в веществах, хоть и немного сбавил обороты. А это стоило ему огромных усилий. Он терпел ломки, чтобы Кадзуха не видел его вмазанным. Он ночами разгребал свинарник, чтобы пригласить Кадзуху в гости.        Но мир дважды в этой жизни рухнул, когда через год Кадзуха признался в чувствах.        Скарамучча не мог ответить ему. Не из соображений ориентации — из-за наркоты. Не мог втягивать Кадзуху в это дерьмо. Он — стерильная чистота больничной палаты, материнская забота, хороший кофе, ванильная мелодрама и одновременно психологический триллер. А Скарамучча — грязь в подворотне, острая боль от лезвия бритвы, палёный алкоголь и самый дешёвый ужастик из глубин тёмного Интернета с клишированным сюжетом. Он не отверг чувства Кадзухи, но стал избегать. Было ли больно? Ещё бы. Ему ведь тоже нравился Кадзуха. Хотел видеть его рядом с собой: держать за руку, смотреть фильмы, вместе готовить. Скарамучча хотел чувствовать спокойствие и его любовь. И запах лилий. Одежда, волосы — весь Кадзуха пах лилиями. И тот задался вопросами, когда Скарамучча охладел. Дело не в не взаимных чувствах — в чём-то другом. Кадзуха долго уламывал друга на разговор. Стоило ему это душераздирающих оскорблений в свой адрес. Таких слов он никогда не слышал. Но и сказано всё было на эмоциях, потому не парился. Скарамучча нашёл в себе силы признаться. А Кадзуха, внимательно выслушав, произнёс тогда всего два слова:             — Я знаю.        Лицо его друга в тот момент нужно было видеть. Такого удивления ни один актёр не сыграет. Слова Кадзухи казались бесцветными, но в то же время были наполнены сочувствием и… пониманием. За все мучительные годы зависимости Скарамучча нашёл понимание. Принятие. Но тут же напрашивался вопрос: откуда знает? Так и спросил. А Кадзуха с грустной улыбкой ответил:             — Глаза не врут.        Чёрт. Всё же был прав. Потому усмехнулся.              — С первой встречи не верил, что это аллергия на шерсть.       И смех, как говорится, и грех. Не только глаза выдавали в Скарамучче наркомана: в общем его внешний вид, поведение, реакции.              — Тебе нужна помощь, но ты сам не попросишь о ней, — тихо сказал тогда Кадзуха. — И я хотел помочь.       Слова друга в прошедшем времени больно ударили по груди.              — А сейчас что думаешь? — спросил Скарамучча отстранённо.             — То же, что и раньше: мне всё равно, пока ты не вредишь мне и окружающим.        Грубо, но честно. Скарамучча задумался. Кадзухе плевать не на него — на зависимость. А в этом и проблема. Он собирается строить отношения с наркоманом. Жизнь его явно не готовила к подобному. Скарамучча не мог рисковать. Сказал напоследок тихо:             — Ты мне тоже.              — Что?             — Нравишься. Но я не могу.              — Можешь.        Смотрит в его глаза, полные решимости и нежности.              — Не сам, так вместе.        То и было началом новой жизни. Кадзуха не отвернулся, а протянул руку. Об этом выборе Скарамучча не пожалел ни разу. Ни разу. Кадзуха помог выкарабкаться. По большей части морально, но это один из важнейших факторов успешного лечения. Скарамучча нашёл стимул меняться. Стимул жить. Порой не всё шло гладко: ругались, Скарамучча срывался. А Кадзуха был рядом и всё прощал. Не позволял тянуться к дозе, не позволял умереть от ломок. Путь реабилитации всегда тернист, нельзя этого отрицать. Главное — терпение, понимание и немного любви. Он вытаскивал Скарамуччу изо всех сил, не жалея себя. И труды его не были напрасными. Они дожили до ещё одной весны. Потом до третьей. Четвёртой. Пятой. В конце отметили шесть лет отношений.       Скарамучча каждый раз ощущает тошноту, когда вспоминает про свою зависимость.       Но он чист. Долго. В свои двадцать семь чувствует себя свежее огурчика. Он смог закончить университет, смог найти хорошую работу, смог вернуть долги друзьям и родителям. Смог завязать. И смог найти любовь. Он сомневался, но всё равно приходил к мысли о том, что сделал правильный выбор. Кадзуха — идеал по всем фронтам. Скарамучча восхищается им каждый день. Кадзуха не оставил, Кадзуха терпел, Кадзуха любил. Кадзуха любит. Кадзуха будет любить. А Скарамучче остаётся только часами наблюдать за ним да мечтательно вздыхать. Всегда задавался вопросом: если бы не он, то кто? И вылез бы вообще? Думать не хочется. Сейчас в спальне царит гармония, которая раньше казалась непосильной роскошью: весенний дождь, плед, телевизор, любовь под боком и белые лилии, что радуют глаз. Покупает новые каждый раз, когда предыдущие вянут.              — Скар.       Поцелуй в шею. Скар дрогнул от нежности и неожиданности поцелуя в слабом месте. Он смотрит на пальцы, что переплетены с пальцами Кадзухи. Тот прошептал в шею, опаляя кожу щекочущим дыханием:             — Ты изменился.              — В лучшую сторону, надеюсь.              — Безусловно.        Скар усмехнулся. Кадзуха посмотрел на него и улыбнулся. В эту же секунду его губ коснулись другие. Поцелуй. Очень короткий. На губах Скара остался травяной чай и лёгкое покалывание. Он прижался носом к светлой макушке и, сделав вдох, прошептал:             — В кромешной тьме ко мне спустился запах лилий.