Ты — причина

Ты — причина взять с собой гаджет.

Гримерка была огромной. Слишком огромной, как для одного человека, но идеально подходящей для праздника после концерта на стадионе.  Стены — зеркальные, с тонкой золотой окантовкой. Свет — мягкий, приглушённый, но вырезающий каждую каплю пота на лбу, каждую складку на идеально выглаженной рубашке. Воздух — с запахом шампанского, пота и французского парфюма. Ни-Ки сидел в углу, на диване, откинувшись назад, словно тело больше не хотело держать себя в вертикали.  Костюм всё ещё пах сценой, но лицо было чистое — грим давно стёрли, только кожа блестела от усталости и остаточного адреналина. Бокал в руке — тяжёлый, кристальный, с остатками Майота. Нишимура был в туре по Японии уже третью неделю. Три недели, в которых он не принадлежал себе.  Каждое утро — отель, где не запоминаешь номер. Каждый вечер — сцена, где притворяешься, что тебе весело. Временами, когда никто не смотрит, он позволял себе быть тенью. Сейчас был один из тех моментов. Перед ним, как на витрине, — стол с дорогой едой. Мраморная говядина, тартары из тунца, миниатюрные порции икорного мусса. Всё подано, как в мишленовском ресторане, — только руки туда не тянулись.  По комнате ходили девушки — улыбчивые, нарядные, с налетом вечернего отчаяния.  Ни-Ки знал: ни одна из них не пришла сюда по любви. Но и он — не за этим. Рядом развалился Хисын. В рубашке, расстёгнутой почти до солнечного сплетения, с полузакрытыми глазами и с таким довольным видом, словно только что сорвал джекпот. Одна из девушек, высокая, с холодной внешностью и горячим взглядом, сидела у того на коленях. Ли положил ладонь ей на бедро и повернулся к Ни-Ки с, до мерзости, пьяной ухмылкой: — Забудь ты его хотя бы на одну ночь… — лениво выдохнул он и кивнул в сторону блондинки у стены. — Вон, у неё даже губы такие же пухлые. Почти не отличишь, клянусь. Ни-Ки не ответил. Даже не повернул головы, лишь коротко фыркнул, словно пёс, что устал от надоедливой руки.  Затем поднёс бокал ко рту и залпом допил остатки шампанского — горько-сладкого, чуть тёплого. Пузырьки ударили в небо рта, а внутри будто бы всё чуть-чуть успокоилось. — Вот так, — хрипло рассмеялся Хисын, когда бокал с тихим звоном ударился о стол. Девушка на его коленях чуть повернулась, обняла Ли за шею. Он не сопротивлялся, только прищурился, как мартовский кот в лучах лампы. Рики поднялся. Чётко, молча. Взгляд скользнул по зеркалам, по чужим отражениям, по девушке в углу, которая словно и ждала его взгляда. Нишимура накинул куртку на плечи, застегнул замок до половины и бросил через плечо: — Хорошей ночи. — И тебе… С рукой! — крикнул в спину Хисын, снова расхохотавшись. Звук был громкий, злой, но без яда — скорее как шутка между старшими братьями, только один из них всё ещё верил, что раны проходят. Бокал в руке Рики описал дугу, прежде чем разлететься о стену в полуметре от головы Хисына. Стекло рассыпалось на миллионы крошек, звякнуло об пол. Девушка вскрикнула. Ли, даже не моргнув, снова рассмеялся. А Ни-Ки уже закрыл за собой дверь, не оборачиваясь. Щёлкнул замок. За ним — тишина длинного коридора. Впереди — ночь. И тот, кого он никак не мог забыть. Отель был дорогим, новым. Такой, где в холле пахнет свежим лобстером и древесной стружкой, где ковры в коридорах такие мягкие, что шаги не слышны даже босиком.  В номере было тихо, темно, только отблески огней города мерцали за панорамным окном. Ни-Ки прошёл в душ. Горячая вода ударила по коже, смывая усталость, остатки парфюма, концертного света и фальшивых взглядов.  Нишимура стоял под струями, опираясь лбом о холодный кафель, и думал — не о песнях, не о стадионе, не о Хисыне. Только о нём. Он вышел. Полотенце плотно обтягивало бёдра, капли воды скатывались по лопаткам. Ни-Ки с разбега упал на белоснежную постель. Простыни были хрустящими, чистыми, как первый снег.  Рики лежал на животе, тяжело дыша, зарываясь лицом в подушку. Несколько секунд — лишь тишина и гул в голове. Затем он потянулся к телефону на тумбочке, глянул на экран.

21:47.

— Уже вылетел, — прошептал Рики и, сам не заметив, как, улыбнулся. Улыбка была усталой, почти что детской. Он открыл «будильник». Поставил семь. Через час. Через два. Через три. На всякий случай. Перед тем как лечь обратно, написал Хисыну: «Разбуди меня. Если я не отвечу — беги». Телефон упал рядом, парень перевернулся обратно на живот, закрыл глаза. Полотенце чуть сдвинулось, он не заметил. Слишком тёпло и хорошо. Внутри было сладко, как от вина, которое не пьёшь — которым дышишь.  Сону был причиной, что его так мажет.  И завтра он уже будет рядом.

Ты  — причина, что меня мажет.

Без Сону было неправильно. Словно из лёгких вырезали воздух, а из сердца — стабильность. Всё шло своим чередом: концерты, съёмки, фанкамы, разогнанный график, в котором он уже не различал дни недели. Но между сценами и гостиничными завтраками оставалась трещина — тонкая, ледяная, до костей.  Слишком много времени прошло. Слишком долго он просто дышал, а не жил. Без Сону было по-настоящему плохо. Настолько, что щемило в рёбрах. Настолько, что иногда, задыхаясь в душе, Рики ловил себя на мысли: если бы можно было бросить всё к чёрту — прямо сейчас, уйти со сцены, исчезнуть, стереть своё лицо с экранов — лишь бы быть с ним. Только с ним. Только в его объятиях, где всё переставало болеть. Ни-Ки давно не признавался в этом даже себе. Но каждый вечер ощущал, что сходит с ума. И вот — утро. Вылет. Отель позади.  Ни-Ки сидел на заднем сиденье автомобиля, глаза прятались за солнцезащитными очками, а в руках он крутил телефон — не глядя на экран, просто так, чтобы что-то было в пальцах, которые иначе снова начали бы дрожать.  Нишимура смотрел в окно, на пролетающие мимо неоновые вывески и дорожные указатели, впервые за долгое время чувствовал внутри не пустоту, а — напряжённую, почти острую надежду.

Как же мы давно не виделись.

Сколько точно — он уже не считал. Считал не дни, а пропущенные взгляды, несказанные слова, неназванные чувства. Всё, что нужно было ему, — всего один момент. Один взгляд. Один поцелуй. Одна встреча. Сону… В нём не было минусов. Совсем. Он был самым красивым в книге рекордов — не только Гиннесса, а мира, в котором Ни-Ки хотел жить. Сону — это спокойствие, это тепло в ладонях, это идеальные складки на рубашке, ванильный аромат, который заставлял останавливаться прохожих.  Ким был особенным во всём: в голосе, в осанке, в том, как поправлял волосы рукой, как жевал жвачку, как смотрел на Ни-Ки, словно понимал всё — даже то, что тот не произносил вслух. Машина резко притормозила на светофоре. Ни-Ки посмотрел на время. Посадка должна завершиться через три минуты. Три. Минуты. А ехать — четыре. Рики вдруг почувствовал, как в груди что-то сжалось, взорвалось, снова сжалось. Руки стиснули телефон. Всё внутри хотело сорваться — кричать, требовать, ругаться, вырваться на улицу, бежать прямо по пробкам, царапать окна, колотить по сиденьям, проклинать водителя и всех на свете, кто не понимал, насколько это важно. 

Это не просто рейс. 

Это — он. 

Сону. Рядом. Совсем рядом. Но Ни-Ки просто сидел и молчал. Он не был таким. И не мог быть. Нишимура опустил голову, закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Пальцы дрожали. Он чувствовал, как ладони мокреют от пота, как ноет в рёбрах, как мышцы лица словно забыли, как держать спокойствие. Осталось чуть-чуть. И всё же… Как и прежде, при каждой встрече с ним — бешено тряслись руки. Словно сердце отказывалось подчиняться телу, словно сам воздух в машине напоминал: он рядом, он близко, он ждёт. Ни-Ки уставился в окно. Пробка тронулась. Машина поехала. Каждая секунда тянулась, как вечность. Он не знал, что скажет, когда увидит его. Не знал, прикоснётся ли первым. Не знал, успеет ли. Но одно знал точно — если успеет, он больше не отпустит. Машина свернула к боковому въезду в аэропорт. Частный терминал — всё по протоколу: никаких лишних глаз, никакой толпы. Только утренний туман, рассекаемый фарами, и одинокая фигура у стеклянных дверей. Сону уже стоял там, прекрасно знающий, как сильно его ждали. В лёгкой светлой куртке, с капюшоном, спущенным на плечи, с руками в карманах. Волосы чуть растрепались от ветра, под глазами — лёгкая тень усталости после перелёта, но он всё равно светился. Тот самый. Его. Машина даже не успела полностью остановиться, как дверь со стороны Ни-Ки распахнулась. Тот выскочил наружу, почти спотыкаясь, сбивая дыхание. Земля под ногами казалась нереальной.  Нишимура видел только его — лицо, глаза, губы, силуэт, который уже начинал двигаться навстречу. Они столкнулись в точке, где кончалась сдержанность и начиналась правда. Рики врезался в Кима всем телом, захлестнув объятиями так, словно пытался вобрать в себя.  Руки сжались на спине Сону, он прижался щекой к его ключице, вдохнул в себя запах его кожи, его одежды, его реальности. Та, по которой сходил с ума все эти недели. Сону обнял его в ответ с тем самым чуть неуклюжим теплом, которое было только у него — когда обнимает крепко, до дрожи, но словно боится задеть слишком.  Ким улыбался — широко, искренне, до ямочек, до того самого момента, когда его глаза просто исчезают. Остаётся лишь только свет. — Ты… ты здесь, — прошептал Ни-Ки, не отрываясь, голос дрожал.  Он больше не мог сдерживать себя, и губы, почти автоматически, начали искать его — пухлые губы, кончик носа, скулы, висок, ресницы. Целовал всё, что попадалось. Всё, чего так не хватало. Всё, что нельзя было забыть. — Всё-всё, прекрати, мне уже неловко… — тихо сказал Сону, с тем самым голосом, мягким и тёплым, как старое утро.  Ким чуть отстранился, но не отпустил, руки всё ещё держали Ни-Ки за талию, словно тоже боялись, что он исчезнет. А Ни-Ки не собирался исчезать. Он хотел вжиться в этот момент. Хотел стать только им. Сону — причина, что мажет. И ни одна гримёрка, ни одна толпа, ни один сценический свет не могли перебить сияния, которое сейчас отражалось в глазах Ни-Ки, когда тот смотрел на него. Номер стал совсем другим. Да, он был всё тем же — просторным, дорогим, с панорамными окнами, приглушённым светом и тяжёлыми шторами из тёмного бархата.  Белоснежное постельное бельё, идеально выровненные подушки, мраморная ванная, музыка на фоне — лёгкий джаз, еле слышный. Всё это уже было. Но теперь — было иначе. Теперь тут был Сону. И номер стал по-настоящему дорогим. Ким сидел на одной стороне кровати, скрестив ноги, в чёрной футболке и мягких спортивных штанах, волосы были ещё чуть влажные после душа, а глаза блестели от смеха. Ни-Ки расположился напротив, по-турецки, в одном из белых халатов отеля, небрежно запахнутом.  У обоих на коленях — подносы с едой, а между ними — открытая бутылка Дом Периньона, два бокала и остатки пьянящей пены на стекле. В номере пахло еловым маслом, дорогим шампунем, слегка поджаренной рыбой и трюфелями. Утончённо, ярко, насыщенно. На тарелке у Сону — идеальные стейки из тунца, с розовым центром, посыпанные хлопьями морской соли и лимонной цедрой. Рядом — картофельно-трюфельное пюре, гладкое, как крем, и зелёное масло с эстрагоном, растекающееся по краю тарелки.  У Ни-Ки — то же самое, но Нишимура давно отвлёкся от неинтересной еды и просто смотрел, как интересный Сону улыбается, пробует, кивает с одобрением.  — Всё такой же вкус, — проговорил Ким, отломив кусочек тунца и протянув его через кровать к Ни-Ки. Тот, не колеблясь, наклонился и взял губами прямо с его пальцев. — А ты всё такой же… — Ни-Ки сделал глоток шампанского, не отрывая взгляда, — Неприлично хороший. Они ели не спеша, перекидываясь фразами. Смеялись — громко, как дети. Обменивались историями: как Сону потерял чемодан в Сеуле, и как ему пришлось день ходить в концертной одежде, как Ни-Ки чуть не проспал начало выступления из-за отключённого интернета. Между шутками, смехом, перекусами — были тихие признания. — Я скучал до чёртиков. — Я не знал, как дышать, пока не увидел тебя у выхода. — Наш пёс каждый вечер смотрел на дверь. Сидел перед ней, будто знал — ты должен войти. Не уходил, пока я не уговаривал его лечь. Даже еду не трогал, пока я не ставил твою рубашку рядом. Ни-Ки слушал, широко распахнув глаза. Улыбка была почти трогательной, совсем не той, сценической — этой улыбкой он не пользовался на людях. Только с ним. Только с Сону. Шоколадный мусс с пармезаном оказался безумно вкусным. Горький, плотный, с лёгкой солоноватой ноткой. Они ели его одной ложкой на двоих, периодически споря, кто съел больше. — Я бы выкинул все гастроли и купил бы килограмм этого мусса, — сказал Ни-Ки, облизнув ложку. — Если бы мне пообещали, что ты всегда будешь рядом. Сону лениво откинулся на подушки, глядя на него с той самой нежностью, что переворачивала внутри всё. — Я рядом. И не собираюсь никуда. Ни на гастроли, ни в туры, ни в другую часть света. Только если вместе. И номер снова стал тише. Теплее. По-настоящему как-то. Ни-Ки доел последнюю ложечку десерта, склонившись чуть ближе, чтобы не испачкать простыни. Ложка тихо звякнула о керамику, он отставил уже пустую тарелку на прикроватный столик. Вторую — за ней. Опрокинутый бокал покачнулся, и капля шампанского скатилась по его пальцам. Нишимура машинально стёр её о край халата. Всё остальное перестало иметь значение. Сону уже мирно лежал, откинувшись на подушки. Волосы слегка растрепались, тёплая кожа светилась в мягком свете ночника. Ким слегка прищурился, когда Ни-Ки скользнул взглядом по нему, неторопливо, вдумчиво, словно перечитывал любимую книгу — ту, в которой знал каждую строчку, но всё равно не мог оторваться. Рики лёг рядом. Сначала просто притронулся лбом к чужому плечу. Вдохнул. Закрыл глаза. Затем медленно, почти неслышно, провёл пальцами по бедру Сону — лёгкое, почти ленивое касание, скользящее по тонкой ткани домашних штанов.  Почти невесомое. Почти случайное. — Я скучал, — прошептал Нишимура. Тонко, с надрывом, без попытки сдержаться. Словно признание было в голосе, в пальцах, в том, как он прижался ближе, проводя рукой выше — по боковой линии бедра, к поясу.  Рики касался его так, словно проверял: действительно ли он здесь и действительно ли это не сон.  Сону не ответил словами, только выдохнул — медленно, словно этот выдох держал внутри с тех самых пор, как оказался в его объятиях. Ни-Ки приподнялся, чтобы заглянуть Киму в глаза. Свет мягко ложился на их лица, рисуя золотые блики на скулах.  Ладонь мягко скользнула по животу Сону, останавливаясь на груди, почувствовав ровное биение сердца — то самое, знакомое до безумия и тепла в кончиках шершавых пальцев. — Мне тебя не хватало, — почти шепнул Рики, наклоняясь ближе, чтобы снова поцеловать — сначала в висок, затем в уголок губ, затем в нижнюю губу, чуть, не больно, прикусив. — Везде. Во всём. Сону вздрогнул едва заметно, но не отстранился. Напротив — потянулся сам, ладонью скользнув по спине Ни-Ки под халат, оставляя за собой мурашки.  Воздух между ними стал другим. Тяжёлым. Наполненным. Медленно тянущийся, как охлажденный сахарный сироп, и такой же приторно-сладкий. Ни-Ки вновь поцеловал Сону — глубже, медленнее. Уже не просто от скуки. От жажды. От того, что неделями жил в голоде — по этим губам, по этим глазам, по этому телу. По нему. По Сону. Нишимура прижался сильнее, бедром закинулся поверх, обвивая, прижимая и совсем лишая выбора.

Впрочем, Сону бы даже не думал.

Пальцы поднимались вверх — по ребрам, по груди, к шее. Рики хотел всё. Сразу. Без остатка. И не потому, что был жадным — слишком долго был щедрым. Сону, наконец, ответил ему так, как мог ответить только он. Без слов и прочего лишнего. Просто всем собой. Ни-Ки знал, что Сону сдастся первым. Всегда сдавался. Не потому что был слаб — наоборот. Ким просто доверял. До мурашек. До полного обнажения, телесного и внутреннего. Это была немая договорённость: когда Ни-Ки здесь, когда он смотрит вот так — ничего больше не существует. Ни времени, ни правил, ни чужих голосов в голове. Рики чувствовал, как под ладонью горячее тело вздрагивает от прикосновений, как дыхание становится быстрее, как губы чуть приоткрываются в полузвуке, когда он снова целует — не торопясь, с напором, но выверено. Как хочется. Как просили недели одиночества. Как требуют пальцы, блуждающие по обнажённой коже. Халат сполз с плеч, оголяя мягкую линию спины, Ни-Ки не отвёл взгляда от Сону ни на миг. Лишь колени сомкнулись по бокам хрупкого тела, когда он приподнялся над ним, крепко зажимая того между собой, контролируя, направляя.  Нишимура провёл ладонью по животу Сону вниз — медленно, с нарастающим давлением, оставляя за собой жгущую дорожку, от которой у того вырвался первый настоящий звук — короткий, низкий. Почти стоны, почти мольба. — Скажи, если не хочешь, — выдохнул Ни-Ки, Сону лишь кивнул, взглядом скользнув по его лицу, словно проглатывая его всего.  Не было сомнений. Ни капли. Ни-Ки немного отстранился, чтобы сдёрнуть с себя халат полностью, сбрасывая его куда-то на пол, и почти сразу же вернулся — обнажённый, напряжённый, яростно живой.  Нишимура накрыл тело Сону снова, как волна — тёплая, неумолимая. Руки нашли бедра, развели те шире. Он легко, почти что привычно, устроился между ними, проводя линию по внутренней стороне — туда, где кожа особенно чувствительная, особенно трепетная. Где Сону уже чуть дрожал, невольно подаваясь навстречу, словно хотел большего. И Ни-Ки дал большее. Терпеливо, уверенно. Сильнее. Проник внутрь с натянутым выдохом, дрожью в пальцах, но не от неуверенности — от долгого и слишком яростного желания. От того, что наконец получил то, к чему стремился все эти три адских недели. Сону вскинул голову назад, прикусил нижнюю губу, выдохнул что-то нечленораздельное, а Ни-Ки лишь толкнулся ещё глубже, взяв его за руки, крепко сцепляя пальцы.  Нишимура двигался плавно, но с внутренним ритмом и нарастающим напором. В каждом толчке — что-то личное. Что-то искреннее.  Боль по нему. Радость от него. И то, что невозможно было выразить словами. — Я не хочу больше тебя отпускать, — выдохнул он в губы Сону, вжимаясь лбом в висок. — И не нужно, — сорвалось в ответ, срываясь на стон, и Ким крепче сжал руку Рики. Они были одним. Словно бы мир сжался до этого номера, до этого постельного белья, до тяжёлого дыхания, сливающегося в единое. Словно бы всё встало на свои места. Сону был тёплый, податливый, полностью открытый, и было в этом что-то до безумия интимное. Гораздо глубже простого удовольствия — они вдвоём строили язык без слов, где каждый толчок, глубокий вдох и тихий стон рассказывали о неделях одиночества, скуки, пропущенных сообщениях и невыносимом ожидании. Рики двигался чуть быстрее, сильнее, чувствуя, как Сону подаётся, как выгибается навстречу каждому новому движению, сжимая бёдра вокруг него, не давая никуда уйти.  Ни-Ки крепче обхватил чужую талию, прижимаясь ближе, почти что жадно. — Смотри на меня, — прошептал он, Сону послушался. Глаза его были тёмными, влажными, почти полными огня. Ни-Ки чуть прикусил губу, сдерживая дрожащий выдох. Всё тело Кима отзывалось на каждое его движение, словно у них просто общая кожа, чувствительность и один темп. Ладонь Ни-Ки скользнула вниз между их тел, сжимая, направляя, ускоряя каждый совместный взлёт — Сону не выдержал.  Голова откинулась назад, спина выгнулась, звук, вырвавшийся из груди, был сорванным, глухим, почти стыдливым.  Ким кончил, судорожно сжавшись, пальцы с силой впились в плечи Ни-Ки, словно боясь потерять или потеряться. Несколько последних движений, глубоких и яростных, сжимая Сону в объятиях так, словно от этого зависело всё, — волна захлестнула и его.  Нишимура вжимался в Сону, горячий, дрожащий, до последнего толчка, пока не замер, зарывшись носом во влажную шею. Тишина. Сбитое дыхание. Стук двух сердец — почти в унисон. Они лежали так какое-то время, не разжимая объятий. Сону гладил Ни-Ки по спине, невпопад, ещё слабо дыша, пальцы запутывались в волосах. Ни-Ки медленно поднял голову, посмотрел на него, и впервые за всё это время — действительно улыбнулся. Тихо. — Всё ещё неловко? — прошептал Нишимура, скользнув губами по щеке Сону. Тот усмехнулся и чуть кивнул: — Уже неважно. И правда. Всё остальное — за окном. Они — здесь. В своём времени. В своём мире. В своей любви. Они долго не говорили. Слова казались чем-то лишним, ненужным в полной и доверху наполненной тишине. Сону чуть повернулся на бок, прижимаясь ближе, так, чтобы лоб уткнулся в ключицу Ни-Ки.  Ким выдохнул туда — тепло, глубоко, словно пытался дышать им. Ни-Ки обвил его руками, закинул ногу поверх и мягко провёл ладонью вдоль позвоночника, рисуя что-то своё — ритм, линии, которые видел только он.  Хотелось держать так, пока не кончится ночь. Пока не кончится тур. Пока не кончится что угодно — лишь бы Сону был здесь, в этом номере и в его руках. Свет от ночника оставался включён. Пузырь постельной реальности, пропитанный запахом шампуня, еле уловимого парфюма и кожи, вытеснил всё остальное. Солнце могло бы не взойти — они бы не заметили. Сону первым заговорил — глухо, вдавленно в грудь Ни-Ки: — Когда ты вернёшься? Рики не ответил сразу. Пальцы замерли у лопаток, дыхание сбилось на миг, но не из-за вопроса — из-за боли под ним. Простой, знакомой, но от этого не менее яркой. — Через девять дней, — наконец сказал Нишимура. — Четыре города. Три интервью. Один фотосет. Пауза. — Вроде ничего. Но без тебя — словно вечность. Сону кивнул, не поднимая головы: — Ты справишься. Я буду ждать. Ни-Ки выдохнул, едва заметно хрипло, и прижал Кима крепче. — Ты всегда ждёшь. И я всё равно чувствую себя виноватым. Сону поднял глаза. Взгляд у него был странный — ясный, тяжёлый и честный до боли. — А я — счастлив, потому что ты всегда возвращаешься. Тишина снова легла между ними, но уже совсем иная. Уверенная. Спокойная. Словно где-то внутри, несмотря на расстояния и гастроли, оба знали: это надолго. Это всерьёз. Это — то самое. Ни-Ки вытянул руку, достал из прикроватной тумбочки телефон. Время — за полночь. Все будильники на месте. Он глянул на Сону, тот уже почти засыпал, расслабившись, как маленький-хрупкий-милый-любимый-сладкий-обожаемый котёнок в тёплом пледе. — Спи, — прошептал Ни-Ки, нежно целуя того в висок. — Утром закажем кофе с мороженым. И завтрак в шесть блюд. И будем есть его в постели. И я снова тебя… Сону хмыкнул, почти не просыпаясь. — Опять ты со своими идеями… Ни-Ки улыбнулся, склонился ближе, прижал Ким к себе ещё плотнее: — Я просто скучал. Слишком сильно. Они уснули так — спутанные, тёплые, в запахе мускуса, шоколада и нежности. Завтра снова тур, снова время, снова расстояния. Но сейчас — ничего, кроме них.

Ты причина на коже мурашек.

И я надеюсь, у тебя так же.