покой

Император чувствовал, как ярость отравляет каждую частицу его существа. Доклад на совете был для него лишь фоном, потоком бессмысленных звуков. Его взгляд, полный нескрываемой ненависти, скользил по лицам генералов. Как они смеют сидеть здесь, в этих удобных креслах, пока шеф жандармов на ногах? Особенно этот… занявший место его Бенкендорфа, словно это простое право, а не святотатство. Александр Христофорович, преданный до глубины души, не осмелился нарушить тишину спором дабы не тревожить государя. Он остался стоять, подобно нерушимой скале, рядом со своим повелителем, молчаливо впитывая каждое слово доклада, едь на деле ему лишь хотелось человеческого покоя. Понимание графа было единственным упоением Николая, но оттого становилось ещё яростнее. Само присутствие Александра, словно слабый луч надежды в кромешной тьме, приносило мимолетное облегчение, но в сердце Николая Павловича уже бушевала гроза. Он представлял, как обрушится его гнев на этого несчастного, посмевшего своей ничтожной оплошностью унизить достоинство шефа жандармов в глазах света, заставить его, самого, стоять в ожидании!  ну полно уж. Сегодня вечером графу точно найдется место присесть. .* * * Обнаженный, граф сидел на груди императора, его разум в смятении, пытаясь осознать перемену в Николае. Сегодня его возлюбленный был иным – страстным, переполненным некой злостью, которая грозила вырваться наружу. Горячие пальцы Николая, словно языки пламени, ласкали белую кожу бедер жандарма, притягивая его все ближе и ближе, пока тот не почувствовал теплое дыхание на своей груди. В смятении, Бенкендорф, искал опору рукой, пытаясь обрести хоть толику равновесия. Самодержец же, не теряя ни мгновения, с жаждой, копившейся, вероятно, целую вечность, раскрыл рот и прильнул губами к поджавшемуся отверстию, осыпая его исступленными, полными возбуждения поцелуями. Ладони, словно потерявшие власть разума, взлетали вверх, лаская изгибающуюся в немом экстазе спину графа, игриво царапая короткими ногтями острые, выступающие под кожей лопатки, будто высекая на них признание в любви, выстраданное, вымоленное у судьбы. Александр не чувствовал языка внутри, лишь горячие, тягучие поцелуи, одаривающие его сокровенное место. Но он не возражал, лишь нетерпеливо терся коленями о простыни, отзываясь на ласки тихими стонами, полными желания. Проворные руки ласкали его везде – спину, ягодицы, внутреннюю сторону бедер, отчего Бенкендорф трепетал, словно осенний лист, сорвавшийся с ветки в вихре страсти. Язык и пальцы, словно искусные живописцы, касались нежной кожи с невесомой нежностью, заставляя извиваться и вздрагивать в предвкушении неминуемого оргазма. Вожделение застилало разум густой пеленой морока, окутывая его с головы до пят. Капли смазки, словно предательские слезы наслаждения, оставляли влажные отметины на белье, но это не имело значения. Ни самодержцу, ни графу, извивающемуся под ним, не было дела ни до чего, кроме безумного, всепоглощающего удовольствия. Успокаивающе поглаживая чужое бедро, Романов улыбался, оставляя влажный поцелуй на упругой ягодице. Он вылизывал Александра с еще большей страстью, словно утоляя вековую жажду, – жандарм подавался навстречу языку, судорожно сжимая пальцы на ногах. – Ваше величество… Коля… что ты… – простонал мужчина, словно молитву. Он тяжело дышал, захлебываясь собственной слюной, а удовольствие нарастало, заполняя его до краев. Коснувшись широкой ладонью члена подчинённого, Николай начал резкие, властные движения, постепенно наращивая темп. Граф окончательно потерялся в пучине ощущений. Он откинул голову назад и, уже не стесняясь, издал громкий, развязный стон, когда его укусили прямо там, в сокровенной расселине, – неожиданно, обжигающе больно. Он хотел бы утонуть в царском рту до самого утра, но время потеряло всякое значение. Может быть, уже рассвет, и ему пора возвращаться к обязанностям, а может, его наслаждение длится всего лишь мгновения. Комнату наполнили непрекращающиеся, протяжные стоны, эхом отражаясь от стен. Царь упивался этими отчаянными, высокими нотами, не отрываясь от задницы ни на секунду. Его член болезненно пульсировал и терся о ткань белья, но он даже не помышлял о самоудовлетворении. Ледяной шеф жандармов, сейчас такой чувствительный и разнеженный, притягивал к себе, словно магнит. О каком самоудовлетворении могла идти речь? Язык метался беспорядочно и мокро, так, что Саша слышал хлюпанье слюны позади. Его государь, словно хищник, полностью погрузился лицом в его щель, часто и горячо дыша в гладкую кожу и сильнее сжимая пальцами крупные ягодицы, оставляя на них отчётливые красные следы. Повторно раздвигая кончиками пальцев края сжимающегося входа, самодержец вынуждал графа задыхаться раскатистым стоном, лепеча что-то вроде: да, ещё, прошу!.. Язык уверенно скользил по мягким стенкам, напористо раздвигая их в стороны, отчего все нутро вокруг него влажно сжималось, нагло засасывая глубже. Вязкая слюна стекала с уголков рта Николая, и, скатываясь по мошонке жандарма, смешивалась с белесой смазкой на конце его напряженного члена. Бенкендорф чуть ли не подпрыгивал вверх от каждого нового толчка длинного языка в его отверстие и беспрестанно выделял с головки собственного органа предэякулят, тянущийся тонкой, полупрозрачной ниточкой на груди юного правителя. Да, граф окончательно потерялся в похоти и удовольствии. И, не находя, за что ухватиться, он царапал влажный от пота живот и рёбра самодержца. Николай Павлович отстранился от его входа, подтолкнул подрагивающие бедра выше и поцелуями спустился к их внутренней части. Влажные губы мокро скользили по горячей коже, оставляя после себя поблескивающие следы слюны, и оказались возле небольших яичек. Император, легко втягивая одно из них в жаркую полость рта, выбивал очередной громкий стон. Не в силах больше выдержать столь сладкой пытки, Александр сжался внутри и, ухватившись за шелковую простынь, пуще прежнего выгнулся в спине. Экстаз достиг своего пика, и удовольствие накрыло с головой, когда его член наконец обмяк, извергнув немалую лужицу семени. Тело шефа жандармов обессиленно упало на кровать подле императора, на что Николай лишь довольно улыбнулся, словно кот, полакомившийся сметаной. Сильные руки царя коснулись тела своего подчинённого, прижимая к себе и убирая с влажного лба прилипшие прядки серебристых волос, ожидая, когда послеоргазменная дрожь утихнет в теле мужчины. Николай прильнул губами к виску Бенкендорфа, ловя пьянящий аромат его волос, сплетенный с терпким запахом истомы. Он ощущал, как утихает буря в груди графа, возвращая его сердце к ровному, спокойному ритму. Отзвуки недавней страсти медленно растворялись в воздухе, уступая место неге и умиротворению. Император, потянув за собой Александра, перекатился на спину. Обессиленный, тот прильнул к нему, устраивая голову на широкой груди Николая. Молчание, что окутало их, было не тяжёлым, а лишь окрашенным тёплой привязанностью и интимной близостью. Обоим было необходимо перевести дух, чтобы пережить отголоски страсти и насладиться сладостным моментом покоя.