Невольник

Летний ветер, яркое и чистое голубое небо и он, не понимающий ничего. Лололошка – его имя, и это единственное, что он помнит. Возможно, даже хорошо, что помнит хотя бы это. Вокруг него–поле злаков, а рядом с полем городок. Тишина и прохлада, и ничего более. Слишком тихий город, потому что ему кажется, что города должны быть шумнее, чем этот. Здесь будто мертвая тишина. Но долго думать не приходится – когда он встает, его сразу замечает старушка. Охает, ахает и зовет кого-то. — Вася! Вась, тащи свое дряхлое тело сюда! Давай-давай, быстрее! Шатен теряется и думает, что стоит что-то сказать, чтобы сразу установить то, что он ничего не воровал. Почему он первым делом подумал об этом? — Чего у тебя там, опять кот какой прибежал небось?..– старческий голос звучит где-то недалеко, но Ло не смотрит, он оглядывается в поисках укрытия, раз его раскрыли. Почему-то хотелось спрятаться.. Но его тут же ловят за руку. — Стоять юноша! Вот он, Вась, иди сюда! Думаешь он воровал у нас пшенку нашу все это время? Старушка с лицом в морщинах, внимательными маленькими глазками и звонким голосом рассматривала его с удивительным презрением. Все так радикально относятся к любым людям в их поле? Подумав о том, что было бы, если бы он увидел у себя на территории такое, он сразу понял–да. И сам бы наверняка так сделал. — Марусь, ну ты чего бедного пугаешь? Он тебе и сам тут щас признается в том, чего не делал! Ай, нет, не он это! Отпускай его..— старик с ясными и голубыми глазами бегло осмотрел парня, задержав взгляд на лице. С ним что-то не так? Но так ничего и не сказал про это. — Правда что-ле.. Извини внучок, перепутала.. А ты как тут оказался то? Небось поземный налог снова пришел требовать, как те.. — Поземный налог?..— впервые парень заговорил, от чего старушка только удивилась, широко раскрыв свои карие глаза. Голос то был приятным и мягким, какой редко услышишь в этих краях–здесь все уставшие, курят и пьют, так и голоса не осталось ни у кого молодого. — Божечки, не знаешь что-ль такого?.. Откуда только взялся.. Тебя как звать то? Старушка наконец отпустила его руку, полностью расслабившись. Её рука метнулась к муфте, откуда она достала, на общее удивление и старика, ставшего тут пшеницу проверять, а сломанную старухой или Лололошкой подбирать, еду. Пирожок обычный. — Ты куда это своровала? А я думаю, где мой пирожок! Негодница! Я тебе..— старик замахал недовольно рукой, да охнул, схватившись за спину.— Ой, спину то как заело.. — Вот нечего кричать тут потому что!— Старуха улыбнулась и дала пирожок шатену напротив.— Кушай внучок. И принялась ждать чего-то от него.. Приняв пирожок, он вспомнил–имя то он не сказал! — Меня Лололошкой звать.. Спасибо за еду. — Лололошка? Что за имена пошли, господь.. Они приняли его? И не злятся, что он и пшеницу поломал тут им и еду ест их и оказался не пойми откуда? Это удивительно тепло греет сердце. Будто с ним так редко поступали. — Ты в дом то не хочешь, парень? Тут не так уж и тепло–дождь скоро, вон ветер уже свищет во всю. А ты еще и в одежде какой – кофта порванная, да брюки. — Васютка, ты б помягче сказал это! Старуха покачала головой, но ничего против не имела. Пусть будет у них. — Жить с нами будешь, помогать будешь. С ласковой улыбкой Мария(судя по тому, как ее назвал "Вася" ранее) погладила Лололошку по спине. Жить.. С ними?.. У него будет дом и семья? Он только рад!

***

"Утром и тепло и холодно И пасмурно и ясно, Но лишь одно нам надо: Дом и любовь, и нежный взгляд, Лицо ласкающий твое. Не забывай любви ты тайны, Касания мягкие и ветер в волосах, Шепчащий о свободе каждому из вас." Сколько бы дней не прошло, Лололошка не считал их. Только с каждым утром радостно вставал и бежал на кухню, к бабушке и дедушке. Тут его точно понимали, ценили и любили. Но сегодняшнее утро отличалось от других. Дедушка с кем-то говорил на улице, баба Маря сидела на кухне, горююще качая головой и вздыхая. Лололошка аккуратно сел к ней за стол, пустой впервые за все время его пребывания тут–он всегда был накрыт едой или на нем стоял стакан молока, специально для него. — Баба Маря, что случилось?.. Почему дедушка на улице? И с кем он говорит? Старушка сложила руки и прикрыла глаза перед тем как посмотреть в черные, как ночь, глаза шатена. — Понимаешь, Лошенька, милый мой, к нам пришли взимать налоги.. А этот прохорь не может отдать налог за акциз! Напил на столько, что теперь мы в низине!.. И требуют теперь инспекторá тебя отдать.. Плохи дела наши, плохи.. — Что?.. Но.. Причем тут вообще я? — Внучок, тут нет логики, есть только законы. Только она договорила, как дверь отворилась и зашел Вася, с лицом, полным отчаяния и сожаления. — Собирайся, Лололошка. Тебя ждут. Его ждут. Он не мог отделаться от мысли, что даже этот дом, казавшийся таким безопасным, теперь не его. Он более не будет жить тут, не будет смотреть за пшеницей и ее ростом, удивляясь этому, как ребенок, не будет пить молоко и говорить о глупостях с теми, кто стал ему дорог. Это больше не его родина, которую он знал единственной. Сбор вещей шел медленно, словно нарочито растягивая последние минуты, которые он проведет тут. Сумка с вещами, казавшаяся большой и одновременно маленькой, стала тяжелее дома и воспоминаний, приобретенных тут. Качая головой, он вздохнул, смотря в окна на знакомые поля и небо, встречавшие его каждый день. Он не может. Как он уйдет отсюда? Может сбежать? Такая мысль не была лишенной смысла, но слишком тяжела для исполнения. Он уже смирился, что его судьба неизбежна. Закидывая сумочку на плечо, он свистнул, стараясь поднять настроение мелодией, знакомой ему будто с самого детства, которого он совсем не помнил. За дверью комнаты его уже ждала бабушка, горько плачущая и держащая мокрый насквозь от её слез платочек. — Милый, будь там аккуратен.. Будут давать кушать–ешь быстрее; будут сбегать другие, а ты оставайся – выбьешь себе доверие; будут тебя ругать, честно говори, что не будешь так больше.. Хорошо спи, кушай и живи.. Удачи тебе там.. Старушка обняла его, плача в его грудь. Дедушка стоял рядом, виновато вздыхая и смотря в глаза напротив. — Ты уж прости, что так получилось. Сам не ожидал от себя такого. Мне жаль. Будем надеяться, что тебе повезет и ничего с тобой не сделают.. По плечу крепкой, смуглой от работ на полях, рукой похлопали. — Ничего страшного, я понимаю.. Было обидно. Очень. Но он понимает, что все они люди и не могут держать все вокруг в идеале. Вот и настало его время уходить. Поцеловав бабу Машу в лоб, он отстранил ее от себя. — Я буду аккуратен, правда. Со мной все будет в порядке, не волнуйтесь. Уходя, он слабо улыбнулся мягкой улыбкой, и помахал рукой на прощание. За дверью дома мир казался серым и пасмурным. В воздухе отчетливо пахло дождем и сыростью. Все вокруг будто грустило и провожало его в последний путь. В городе рядом были слышны крики возмущения, шум и стук повозок, копыт лошадей. Там тоже многих забрали? Двое инспекторов переглянулись и, встав по обе стороны от него, повели его к повозке. Лололошка чувствовал себя пленным или опасным преступником–спасибо, что не заковали перед тем, как везти. Он уселся на предоставленное в повозке место и стал смотреть в окно, игнорируя взгляды, полные извращенного интереса на своей персоне. Спустя час езды ему сообщили “прекрасную” новость: — Парень. Должны тебе сказать, что ты едешь на аукцион. Так что веди себя там прилично и хорошо. Понял меня? Его не спрашивали, а утверждали, не узнавая мнения. Оно и не важно, он ведь никто по меркам их статусов. За окном уже была не городская местность. И даже не близко к ней. За окном – грязная дорога, размытая идущим дождем; лес, темный вглуби; белки на деревьях и лисы в кустах, выглядывающие на пару с зайцами на них. Даже им страшно, как и Лололошке, который только и делал, что мял одежду в руках, кусал губы и постоянно поправлял или наматывал волосы на палец. Волосы, которые, к слову, успели вырасти до плеч. Сидя в страхе и мыслях о предстоящем аукционе, он не заметил,ькак провалился в дремоту.. Но это не помешало ему вскочить, когда разбудили по приезду. Ведь впереди был другой город, другая местность и другое общество. На дороге перед ними раскидывалась каменная арка, впускающая в город, и стена по бокам от арки, не дающая обойти ту. Большая и величественная, пугающая размером и незнакомостью. — Парень, просыпайся! Мы не намерены стоять тут и ждать тебя. ... Вставай, я кому говорю!—послышался шлепок. Его нехило так ударили кнутом(откуда они его достали?) по руками, сложенным на коленях и он тут же повиновался, садясь прямо. — Отлично. Я выхожу, а ты– за мной. И не смей сбегать, здесь везде наши люди, так что ничего не получится. С мерзкой ухмылкой мужчина вышел, а за ним и Ло. Пришлось слушаться и повиноваться, как жена мужа священника. По итогу его привели к какой-то сценке, где уже стоял крестьянин в порванной одежде и с диким взглядом. Кажется, что у всех с низким статусом здесь дикие и испуганные глаза. Нахмурившись на эту картину, Лололошка не захотел больше этого видеть и отвернулся. Было неприятно и страшно осозновать, что скоро и он так будет стоять там. Как игрушка. Как куколка. Оставалось только ждать своей участи.