Не тот, кого ждали

Дождь. Он лил целый день. Капли, жирные и тяжелые, как слезы, с размаху шлепались о подоконник старой хрущевки, пытаясь пробить тонкое стекло, заляпанное городской копотью и отпечатками детских пальцев. Виктор Морозов стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и слушал этот монотонный, навязчивый стук. В руке он сжимал почти пустую банку"Жигулевского". Пена давно осела, оставив после себя лишь горьковатый привкус на языке и пустоту в груди, шире и глубже, чем провал в асфальте у их подъезда. За спиной, на стене, висел старый отрывной календарь. Не тот, что с рекламой местного магазина, а особенный. С фотографией. Молодые мужчина и женщина, обнявшись, стояли на фоне широкой, реки. Улыбались так широко и искренне, что казалось, светились изнутри. Его родители. Тех, кого он почти не помнил. Тех, кто ушел в один миг, оставив пятилетнего Витю сиротой в точно такой же хрущевке, в точно таком же дожде. Судьба, подлая швея, вечно прошивающая одну и ту же кривую строчку. Теперь Лере тоже пять.   - Пап… – Тоненький, словно сломанная струна, голосок заставил его вздрогнуть. Витя медленно обернулся, отлепив лоб от стекла. В дверях кухни, закутавшись в розовый, до безобразия выцветший халатик (новогодний подарок соседки бабы Зины), стояла Лера. Его дочь. Его маленькое, хрупкое солнышко, сейчас больше похожее на промокшего, испуганного воробушка. Ее светлые, обычно пушистые волосы растрепались, а огромные серые глаза, точь-в-точь как у него, смотрели не на него, а куда-то сквозь, с немым, знакомым до боли вопросом.   – Чего не спишь, кнопка? – Голос Вити прозвучал хрипло, как напильник по ржавчине. От сигарет? От того кома, что снова встал в горле, перекрывая воздух?   – Я маму ждала… —просто сказала Лера, не отводя взгляда от пыльного линолеума. Ее маленькие пальцы теребили и без того потертый край халатика. – Она же обещала… сегодня позвонить. В воскресенье всегда звонила. Раньше.   Слово «раньше» повисло в сыром воздухе кухни, тяжелое и колючее. Витя закусил губу до боли. Острым краем сознания он отметил, что та самая свадебная фотография – где он, молодой, глупый, с безумной верой в будущее, а рядом Алина, сияющая, его Алина – больше не висит на стене. Она пылилась где-то на дне комода, разрезанная пополам детскими ножницами в порыве бессильной ярости. Вместо нее – улыбающиеся призраки прошлого с календаря. Замкнутый круг.   – Не сегодня, доча, – он погасил о край пепельницы окурок, резким движением смахнув серый пепел, похожий на пепел его надежд. Голос звучал чужим, плоским – Мама занята. Иди спать. Выспишься – погуляем.   Лера не заплакала. Она уже научилась. Просто кивнула, маленький подбородок задрожал, и она развернулась, пошлепав тапочками по коридору. Звук ее уходящих шагов слился с барабанящим дождем, оставив Вити наедине с гулкой тишиной и собственной тоской, такой же серой и бесконечной, как небо за окном.   Он вышел на балкон – крошечный, заставленный ящиками с прошлогодней петрушкой и старыми банками. Здесь, под протекающим козырьком, на веревке сушились его рабочие робы. Они воняли машинным маслом, соляркой, потом – запах его жизни, привычный, почти родной. Вдалеке, сквозь пелену дождя, маячили трубы завода, на котором ему приходилось работать. Даже отсюда, через полрайона, доносился глухой, непрерывный гул – сердцебиение гиганта, которое завтра снова утащит его в свои железные объятия.   Завтра. Мысль о цехе вызвала не привычную усталую покорность, а новую волну раздражения. Сегодня, у станка, к нему снова лезла Татьяна. Татьяна из бухгалтерии. Рыжая, как пожар, в обтягивающем свитере поверх робы, с нарочито громким смехом, который резал уши громче «болгарки».   – Вить, ну сколько можно киснуть? – щелкала она жвачкой, закидывая ногу на ногу так, что юбка задиралась выше колена. Ее духи – что-то сладкое, приторное – перебивали запах металла и смазки. – Тебе же тяжко одному с дочуркой. Я бы тебе… помогла. И с Лерочкой, конечно же... нянчилась, когда нужно– сладко щебетала Танька.   – Отвали, Таньк, – буркнул он тогда, и в голосе прозвучало больше злости, чем обычно. «Не до тебя.»  Громкий, настойчивый стук в дверь вырвал его из тягучих воспоминаний. Так стучала только одна особа на свете. Не дожидаясь ответа, в кухню ввалилась баба Зина. Зинаида Петровна. Соседка снизу. Нос местного района. И по совместительству – его с Лерой ангел-хранитель. Она несла с собой вихрь запахов: влажной шубы, дешевых духов «Красная Москва» и… пирогов. – Опять бухаешь, балбес? – заявила она без предисловий, кладя на стол тряпичный сверток, от которого тут же поплыл душистый, согревающий душу запах свежей выпечки. Капуста с яйцом. Любимые Лерины. – Лерка-то сегодня в саду ревела! В саду опять про маму спрашивать начали, а дети… дети, сволочи, дразнить начали! Ах, бедное дитё! Алинке то пади совсем не стыдно, умотала с хахалем своим, а дочери совсем позабыла, – снова стала причитать соседка. Витя стиснул челюсти. Голова гудела от пива, от дождя, от вечной боли. – Сама разберусь, Зин. Не лезь. – Сам разберёшься?» – Баба Зина фыркнула, как разъяренный еж, и принялась расставлять по своим местам кружки на столе, хотя их никто не трогал. Ее движения были резкими, указующими, – Да? А кто в прошлый раз «разбирался»? А? Когда ты приперся пьяный, орал на стену как резаный, а бедная детка под столом от страха тряслась, пока я ее не забрала? Разобрался, он, ну да… Она не ждала оправданий. Полезла в свою бездонную, немного потертую сумочку – не спеша, с театральными паузами, будто доставала секретное оружие. И достала. Смятую, засаленную по краям вырезку из местной газеты «Наша Правда». Швырнула ее на стол рядом со свертком. – Вот. Держи, Витенька. Последний шанс твой. Витя нехотя подцепил бумажку пальцем. Развернул. Дешевая газетная бумага, кривая печать. Объявление:«Брачное агентство "Судьба"! Найдем вашу половинку! Первая консультация – БЕСПЛАТНО! И адрес. Это ж в ихрайоне, тут совсем недалеко. – Чё, серьезно?» – Витя фыркнул, отодвигая листок, будто он был грязным, – Мало мне головняка? Еще и в это лажовое гадалово лезть?» – Серьезнее некуда, Витька! – Баба Зина уже налила в заварочный чайник кипяток с шипением. Ее голос потерял едкие нотки, стал… настойчиво-увещевающим., – Гляжу я на тебя. Сгинешь скоро. И Лерка сгинет. Ей мать нужна! Нормальная! А не та… – она махнула рукой в сторону невидимой Алины, – А тебе? Тебе хоть капелька тепла в доме не помешает. Не будешь как загнанный волк орать по ночам.» – Да кому я такой сдался? – Витя машинально провел пальцами по шраму над бровью – старому, белесому. Напоминанию о драке в подворотне лет десять назад. О временах, когда он еще верил, что может что-то изменить кулаками, – Работа-дом, дом-работа. Ребенок. Кому я нужен? Только Таньке той… из бухгалтерии. Пристает как банный лист.» Она поставила перед ним дымящуюся кружку крепкого чая, налитого до краев, – Пей. И думай. Не дури. Когда дверь за бабой Зиной закрылась, оставив после себя запах пирогов и влажной шубы, Витя долго сидел, не притрагиваясь к чаю. Газетная вырезка лежала перед ним, как обвинительный акт. Дождь за окном слился в сплошной шумящий занавес. Он поднял взгляд на календарь. На улыбающихся родителей. Молодых. Красивых. Полных надежд. Такими он их почти не помнил. Помнил только гроб, запах ладана и чужую руку тети Мани, крепко сжимающую его маленькую ладошку. Он взял газетную вырезку. Бумага шуршала под его грубыми пальцами, похоже на шелест осенних листьев под ногами – звук уходящего времени. Взгляд упал на смазанную фотографию улыбающейся женщины в объявлении. "Найдем вашу половинку". Какая чушь. Половиной его была Алина – и посмотри, что вышло. Половиной были родители – ушли. Что он, обрубок, что ли? Кому нужен обрубок? Витя сглотнул. Крепко. До хруста в челюсти. Он скомкал газету в кулаке, почувствовав, как хлипкая бумага поддается. Потом разжал пальцы. Разгладил мятую бумагу о колено, пытаясь вернуть ей подобие формы. Уставился на адрес: ул. Ленина, д. 15, оф. 4. Он подошёл к двери комнаты, прислушался. Еще один подавленный всхлип. Как ножом по нервам. Он посмотрел на смятую газету в руке. Потом на дверь, за которой плакала его дочь. Потом – в окно, на бесконечный, серый, беспросветный дождь.   – Ладно, черт возьми, – прохрипел он в тишину кухни, голос звучал чужим, сдавленным. Он сунул газетный листок в карман робы, висевшей на спинке стула. «Съезжу.»