Светлая будет полоса

Стоя под тяжёлой дубовой дверью кабинета номер пятьсот пятьдесят пять с букетом из лизиантуса и эвкалипта, Осаму переминался с ноги на ногу и нервно озирался по сторонам. Защиты магистерских диссертаций начались больше трёх часов назад, но из кабинета до сих пор никто не вышел. — Почему он не предупредил, — дрожащими пальцами Дазай вытянул из кармана айфон: последний раз человек, которого он ждёт, выходил на связь ровно полчаса назад, — что это — отдельный вид пытки? Сколько Осаму не просился сходить посмотреть на этот цирк с конями — всё-таки подобные мероприятия считаются публичными, в отличие от тех же экзаменов, — Ацуши строго-настрого запретил ему приходить. Сначала Дазай дулся: на сообщения Накаджимы совсем не отвечал, не готовился к его занятиям, чем молодого преподавателя, стоит сказать, обижал. Но Накахара, хороший друг и, по совместительству, староста группы подкурсов, в которую вечно перебинтованного студента зачислили, научно-популярно объяснил, почему появление ещё школьника, влюблёнными глазами глядящего на своего препода, будет выглядеть для гэковцев провокационно. Провокация родилась вперёд Осаму, поэтому он всё-таки решил почтить своим присутствием пустующий в начале января Йокогамский университет. Совсем скоро, после О-Сёгацу, здание снова заполнят неровные шаги, гулким эхом отдающиеся в коридорах с высокими потолками, звонкие голоса студентов самых разных национальностей и нудные лекции преподавателей-академиков. Дазай в какой-то момент проникся всей этой университетской атмосферой. Активистом, конечно, не сделался, но на подготовительные курсы заглядывал так же регулярно, как на попойки, коих на журфаке, как оказалось, достаточно. Вдруг дверь открылась. Осаму, зажмурившись, едва успел отскочить, чтобы его не сбили с ног. Можно было бы предположить, что кому-то стало плохо, если бы следом в коридор не вышло пятеро магистрантов, среди которых Дазаю был знаком лишь высокий угрюмый брюнет, о чём-то беседующий со знакомыми в привычной ему манере — сдержанно, чинно, спокойно. Осаму опустил взгляд на букет, который он, волнуясь, сжал так сильно, что чуть не переломал перетянутые тугой проволокой хрупкие стебли. Тонкие лепестки лизиантуса трепетали от лёгкого сквозняка и частого дыхания взволнованного студента. — Акутагава-сан, — набравшись смелости, Осаму подошёл к магистру, когда от того отошли взволнованные чем-то знакомые, — вы не знаете… Смерив Осаму нечитаемым взглядом — глаза у Рюноскэ были серые и пустые, всегда чуть воспалённые от долгого сидения за нотубуком, — Акутагава поджал и без того тонкие губы. — Он же просил тебя не приходить, — Рюноскэ нахмурился и сложил руки на груди. — Почему ты опять его не послушался? Дазай, его и так со справкой могут выгнать, тебя ещё не хватало. Проблем не оберётесь… — Лучше скажите, что с Ацу… — Осаму одёрнул себя, — с Накаджимой-саном. Это ведь он был, да? Акутагава молчал, изучающе разглядывая мальчишку — никак иначе Дазая, кусающего то и дело губы, назвать не получалось. Он был весь бледный вздыбленный, с гнездом на голове и синими кругами под глазами. Одевался сегодня, наверняка, в спешке: мятая футболка, покрытые шерстью вельветовые брюки, завязанные кое-как кеды, видавшие лучшие времена. Торопился, наверное, за веником этим. И взгляд. Взгляд у него потерянный — как у бродячего кота. Зная своего друга, Рюноскэ мог предположить, почему он обратил внимание на Осаму. Только вот предполагать и принимать — совершенно разные вещи. — Он, — произнёс Акутагава нехотя, на выдохе, и скрестил на груди руки. Приложить этого неуча головой об университетские стены, что ли? Умнее станет. — Не ходи за ним. Тут же Осаму переменился в лице и, даже не удосужившись ответить Рюноскэ, бросился следом за Ацуши. Тот, как и думал Дазай, обнаружился в атриуме — зале, полном холодного январского солнца, что проникал туда сквозь панорамные окна, покрытые в уголках вуалью дендритов и трихитов. Тяжело дыша, Осаму нерешительно замер под аркой, выложенной мелкой мозаичной плиткой. Ацуши сидел на корточках, прижавшись к стене у самого окна и обхватив себя за плечи, в несуразном белом свитере размера на два больше, чем полагается, и чёрных слаксах, заправленных в ботинки наподобие мартинсов — издалека и не разглядишь. В груди Осаму что-то дрогнуло. Не привык он к тому, чтобы переживать за другого человека, — куда уж там, он за себя-то не помнил, когда переживал в последний раз! — а от того стоял, совершенно разбитый, сбитый с толку, потерянный. Казалось, он только и мог, что глядеть на искажённый солнцем и морозом призрачный силуэт Ацуши, чувствуя тяжесть во всём теле и понимая, что тот может вот-вот исчезнуть. — Ацу… Накаджима-сан?.. — выдохнул едва слышно Осаму, сглотнув вставший в горле ком. От лизиантуса и эвкалипта пахло утренней свежестью и чистыми бинтами. — Накаджима-сан! — повторил он громче, будто бы осмелев. Накаджима не поднял головы, лишь всхлипнул громко. Кажется, он плакал… Осаму, всё так же тяжело дыша, наконец-то решился подойти к своему преподавателю. Безмолвно опустившись на колени, он положил букет на пол, а после, поколебавшись долю секунды, положил руку на плечо Ацуши — едва прикоснулся к нему, но и от этого сердце затрепетало. И тут же замерло, когда Дазая грубо оттолкнули. — Велено же было не приходить! — ощерился Накаджима, как загнанный в угол зверь. — Кто вас пропустил, Дазай-кун? Отшатнувшись — не от толчка, нет, тот был совсем слабым, а от резкого, надломленного голоса, в котором за раздражением прятались страх, обида, стыд, — Осаму закусил щёку и встал. Хотелось провалиться сквозь землю от всей абсурдность сложившейся ситуации. — Простите, — пробормотал он, по привычке вжав подбородок в ворот рубашки, — будто бы это могло его защитить. — Я… я просто хотел… Не знал он, чего хотел. Посмотреть в лицо человеку, который последние полгода заставлял его цепляться за жизнь? Вручить букет, выглядящий после случившегося слишком нелепо — извинением, что никому не нужно? — Перед тем, как что-то сделать, — прошипел всегда мягкий Ацуши, — нужно думать головой. У всех ваших действий, Дазай-кун, есть последствия. — Вдруг Накаджима встал так резко, что Дазай отпрянул. Несмотря на то, что Ацуши был ниже Осаму, в солнечном свете, неохотно просачивающемся сквозь окна, он выглядел внушительно. — Мне ваша жалость не нужна. Пока Осаму обескураженно хлопал глазами и пытался понять, как ему отреагировать на произошедшее, Ацуши, обессилив, снова опустился на пол — как будто кукловод отпустил вагу. Опущенные плечи больше не подрагивали: просто были завёрнуты вовнутрь. Не глядя на студента, Накаджима потянулся к букету и осторожно положил его себе на колени. Движение было на удивление бережным, пусть и немного дёрганным. Обнаглев окончательно и бесповоротно, Дазай тяжело вздохнул и опустился на колени, всё-таки обнимая обомлевшего магистранта: он на несколько секунд даже всхлипывать прекратил, замерев настороженно. Осаму, не теряя времени, дрожащими пальцами зачесал неровную чёлку Ацуши назад, чтобы та не лезла в глаза, и замер, прислушиваясь к себе. Накаджима так и не произнёс ни слова. Спустя какое-то время он совсем обессилил — даже у его самоконтроля есть границы — и расслабился, позволяя студенту — школьнику ещё по сути — обнимать себя. Что же он творит? Узнают — выставят за порог, как нашкодившего котёнка. Хорошо, если не отправят под трибунал… — Они просто идиоты, — шепнул Дазай в пустоту, чувствуя, как у него самого в груди щемит. — А вы… — он шумно сглотнул, заметив, что Накаджима слушает внимательно и смотрит каким-то нечитаемым взглядом прямо на него. — Я… Я ведь тебя боялся раньше. Немного. На подготовительных. А потом… Потом я понял, что вы нас не мучаете, а просто научить хотите. Что вы забавный и… И очень умный. Я только у вас на лекциях не сплю… По телу Ацуши прошла дрожь — может, от слов Осаму, а может и от того, как именно он произносил их. Сам Накаджима с трудом верил, что кто-то мог посчитать его — простую серость — «умным, светлым и забавным». Хотя, стоит сказать, что Дазай был вторым человеком, пытающимся его обнадёжить — первый сейчас наверняка потихоньку капает на мозги гэковцам, чтобы те одумались и не ставили крест на подающем надежды учёном. — Я так старался, — сипло сказал Ацуши, — готовился и… Попытка Осаму натянуть на лицо привычную ухмылку — лукавую, чуть дерзкую, раздражающую некоторых преподавателей и заставляющую всех одноклассниц и студенток журфака томно вздыхать — увенчалась неудачей. Накаджима в своей растерянности был непривычно домашним (у него нос покраснел, длинные ресницы были влажными от слёз, а на губы Дазай вовсе старался не смотреть), и из-за этого всё пошло наперекосяк. Захотелось взгляд отвести, чтобы ни в коем случае не запомнить своего преподавателя таким. Ещё и щёки горели от того бреда, что Осаму сморозил несколькими секундами ранее… Какой же стыд. — Дазай-кун, пойми, всё не так просто. Тебе бы о поступлении думать, о будущем… Магистрант смотрел на букет так, словно тот мог в любой момент исчезнуть. Осаму же молчал — просто сидел рядом, плечом к плечу с человеком, который ему был интересен, и боялся пошевелиться. Вроде такое простое действие, а почему-то заставляет чувствовать себя неловко и неуверенно… — Накаджима-сан, — обычно звонкий, ребяческий даже голос посерьёзнел, — я правда не должен был приходить, но… — Дазай резко замолчал, когда Ацуши вдруг посмотрел на него с какой-то странной нежностью во взгляде. Собравшись с духом, Осаму продолжил: — Но я бы не простил себе, если бы не пришёл. Вам нужно продолжать учиться, таких преподавателей, как вы, очень, очень мало… Тишина атриума хрустальная и очень хрупкая — того глядишь рассыпется на тысячи осколков от одного неверно сказанного слова. Наверное, именно поэтому они молчали, пытаясь совладать с тем, что творится в душе, ровно до того момента как на телефон Ацуши не пришло уведомление из Юбо. — Вот чёрт! — Ацуши, несмотря на ломоту в теле, резко поднялся и тут же вновь прислонился спиной к стене — у него в глазах потемнело. — Сейчас результаты будут объявлять, — он протянул руку Осаму, а тот, не думая, взялся за тёплую ладонь, — идём! Вернувшись по тёмным и пустым коридорам к пятьсот пятьдесят пятой аудитории, они остановились перед дверью, так и держась за руки. Прочие магистранты уже наверняка сидели в кабинете, ожидая, пока комиссия огласит оценки за их диссертации, а Накаджима — по нему видно было — так и не мог заставить себя зайти туда. Оценив ситуацию как критическую, Осаму отмер: дёрнул на себя дверь кабинета и нагло завалился туда вместе с ничего не понимающим и бледным от усталости Ацуши, что отпустил ладонь своего студента, стоило им оказаться на всеобщем обозрении. Накаджима мог поклясться, что Акутагава, сидевший за последней партой у окна, сначала цокнул языком, а затем тяжело вздохнул и помахал им рукой, подзывая своего друга и идущего с ним в комплекте несносного студента к себе. Гэковцам будто бы было плевать на то, что в аудитории нарисовался лишний человек. Лишь Эдогава Рампо — научный руководитель Ацуши — едва заметно приподнял брови, заметив смущение на лице своего подопечного, держащего в руках приличного размера букет, но промолчал, решив оставить едкие замечания «на потом». Всё-таки он слишком много времени потратил на то, чтобы убедить комиссию поставить своему подопечному не «удовлетворительно», а хотя бы «хорошо». Тот так старался, но в самый ответственный момент не смог собраться. Единственное, чем Рампо мог помочь, — быть рядом: сейчас — и дальше, в аспирантуре. Как только в аудитории стало тихо, из-за стола поднялся председатель комиссии и, с важным видом, зачитал оценки: похвалил Кёку, рекомендовав ей поступать в аспирантуру, пожурил Мичизу, высказал негодование касательно качества работы Монтгомери и какого-то магистранта, за два с половиной года появившегося в университете от силы раз семь. Когда очередь дошла до Накаджимы, председатель тяжело вздохнул и проговорил будто бы нехотя, а от того очень сухо: — Накаджима Ацуши — «хорошо». — Осаму исподтишка наблюдал за своим преподавателем: тот весь сжался, будто его могут побить сейчас. Судя по тому, что рассказывала сестра Чуи, Ацуши раньше действительно часто прилетало — он выпускник детского дома, славящегося своей жестокостью. — Поздравляем вас с защитой магистерских диссертаций! Хорошего всем дня. Кабинет опустел на удивление быстро: в нём осталось только три студента, сидящих за последней партой, и Эдогава Рампо. — Ты ведь знаешь, — Рюноскэ выглядел собранным и хмурым, — с ебанутых спросу нет. — Именно! — подхватил Осаму, но тут же стушевался под предупреждающим взглядом серых глаз. — Я… Перед партой внезапно возник Рампо, с интересом разглядывающий разворачивающуюся сцену. Честно говоря, Осаму бы и не подумал о том, что перед ним стоит умудрённый опытом профессор: мужчина выглядел больно юно для своей учёной степени. — Накаджима-кун, — голос у Эдогавы был вкрадчивый и озорной, — вы отлично справились. — Ацуши, до этого лежавший на парте, резко поднялся и недоверчиво — брови нахмурил, надулся весь — посмотрел на научного руководителя. — Они просто не поняли, что вы хотели им сказать. Это уже их проблема, а не ваша. В следующий раз в комиссии, — взгляд Рампо резко потемнел, — будут сидеть только люди с научной степенью. В аспирантуре по-другому не бывает, — он тут же улыбнулся как-то зловеще и, потрепав подопечного по голове, отправился к выходу. — Отдохните пока, а потом начнёте готовиться ко вступительным! И да, приходите завтра бумажки подписывать! Махнув рукой на прощание, Рампо исчез в хитросплетении университетских коридоров. Обсудить слабые места работы с Ацуши он успеет, а сейчас тому лучше побыть с друзьями. Некоторое время спустя, троица стояла на каменной лестнице перед главным корпусом. Солнце, пробивающееся сквозь хрустальный воздух, делало всё вокруг нереальным — словно каждый из них стоял на пороге чего-то… неизведанного, нового. Рюноскэ достал из сумки пачку сигарет с примотанной к ней зажигалкой и, прислонившись к колонне, закурил, несмотря на табличку «курение запрещено», висящую прямо над его головой. Щурясь от удовольствия, он наблюдал за тем, как горький дым уносит все его тревоги в небо. Осаму недовольно косился на магистра, — самому хотелось задымить лёгкие, вся эта нервотрёпка окончательно вымотала его, сильнее даже, чем бушующий внутри ураган эмоций. С ним всё хотя бы понятно: глядя на Ацуши, что прижимает букет к груди и пустыми глазами всматривается вдаль, ничего другого Дазай испытывать не мог. — Опять недостаточно постарался, — усмехнулся Накаджима, за что тут же получил подзатыльник от порядком уставшего от его нытья Акутагавы. — Успокойся уже, — выдохнув сигаретный дым в сторону, Рюноскэ посмотрел на друга. — Это всего лишь оценка. Ты ведь знаешь нашего председателя. Он — та ещё крыса. — Ацуши хихикнул, а Осаму задумался, стоит ли ему вообще поступать в универ, где каждый второй — крыса. Докурив, Акутагава попрощался с неловко молчащими парнями и, запахнув плотнее чёрное шерстяное пальто, отправился домой — там его ждали сестра и собственная диссертация, которую ему только предстоит защитить. — Ну так… — Осаму взлохматил волосы на затылке, после чего сцепил руки за спиной и посмотрел на носки конверсов — их давно следовало постирать. — Накаджима-сан, вы молодец. Не хотите… — Спасибо тебе, — перебил Ацуши своего студента мягко. Голос звучал не укоризненно вовсе, как-то было получасом ранее. — Не хотел, чтобы ты видел меня таким… Осаму ответил не сразу. Всё то, что он чувствовал, — трепет, удивление, нежность и, кажется, тёплую, только зарождающуюся привязанность — застряло где-то в районе солнечного сплетения. Он откашлялся и, надеясь, что голос его не дрогнет, пробормотал: — Я рад, что вы… — помотав головой, Дазай продолжил, — что вы такой, какой есть. — Никогда бы не подумал, что меня будет успокаивать мой студент, — Накаджима слабо усмехнулся и потрепал смущённого Дазая по голове, совсем как Эдогава несколькими минутами ранее. Полетевшая к чертям субординация осталась где-то в атриуме: там, где один плакал, а другой — его утешал. — Даже после такого пойдёшь в наш университет? — Осаму, взвесивший все «за» и «против», кивнул. Ацуши, на удивление, улыбнулся — впервые за весь день по-настоящему: не натянуто, а как-то по-домашнему тепло. Он взглянул на Осаму так, будто видел его впервые. — Тогда… постараюсь быть хорошим преподавателем, — негромко, почти шепотом. — А я — студентом, за которого не стыдно, — на автомате ответил Дазай, после чего, осознав, что только что сказал, смутился и поспешно отвернулся. На какое-то время между ними повисла тишина. Осаму чувствовал, что сердце в груди стучит чуть быстрее, чем ему того бы хотелось: Ацуши стоял, глядя вдаль и прижимая к груди букет, на полшага ближе, чем требовалось. Потом он и вовсе распахнул руки и выжидающе посмотрел на Дазая — а тому дважды повторять не нужно. Неловко обняв своего преподавателя, Осаму сделал глубокий вдох, когда тот положил ему на спину ладонь. Не такой уж большой проблемой будет не самая высокая оценка за диссертацию, когда рядом есть кто-то, кто хочет тебя поддержать. Всё-таки Ацуши следовало быть благодарным за всё, что у него есть. Он — почти выпускник. У него есть крыша над головой, друг, на которого он может положиться, и любимая работа, о которой он шесть лет назад, когда только вышел из детского дома, и мечтать не смел. Всё не так гладко, как того бы хотелось, но… всё налаживается. Светлая будет полоса.