Мой трофей

Сложно сказать, когда именно это произошло, в какой день или, быть может, в беспросветной вечности между днями... Но Хэ Сюань, наблюдавший за каждым шагом Повелителя Ветра, Ши Цинсюаня, сквозь пелену своей бесконечной, еще не свершившейся мести, вдруг осознал нечто совершенно чуждое. Среди всей его показной яркости, беззаботности и даже некоторой наивности, Хэ Сюань увидел в нем нечто… *податливое*. Удивительно невинное, несмотря на его высокий статус, и отчаянно не подозревающее о том, что ждет его впереди. Это было не сострадание, не любовь. Это было темное, собственническое желание: *забрать его себе*. Сделать его *своим*. Месть Ши Уду еще не была завершена, но эта новая, извращенная мысль о Ши Цинсюане, эта нелепая тяга, наполнила Черновода новым, мрачным смыслом, добавив слоев к его уже существующей, всепоглощающей цели. Он не просто хотел разрушить жизнь Ши Уду; он хотел *забрать* нечто бесценное и чистое, что принадлежало его врагу, и сделать это своим, навсегда. Именно эта мысль, эта потребность в постоянной близости к объекту своего извращенного интереса (которого он планировал сначала сломать, а затем присвоить), привела Хэ Сюаня к Хуа Чэну. Черновод Тонущий Корабль, мертвец, чье существование было лишь отголоском трагедии, обрел новую "причину жить". Ирония была жестока: этот "Ветерок"– ошибка стала причиной гибели Хэ Сюаня и всего, что он любил, теперь парадоксальным образом вернул ему подобие цели, наполнив его холодное, мертвое сердце... чем-то, что было до боли похоже на одержимость. Собственно к самой арке. — Первый путь. Ты выберешь из этой толпы одного, с кем поменяешь судьбу своего младшего брата. А потом сам станешь простым смертным. Глаза Ши Уду заполнились кровавыми прожилками, плечи затряслись. Хэ Сюань продолжал: — Раз уж тебе так нравится менять чужие судьбы, думаю, ты в этом деле поднаторел достаточно, учить тебя не нужно. Предложение Хэ Сюаня выглядело жестоким коварством, если не знать всей подоплёки событий. Изначально Ши Цинсюаню предназначалась судьба праздного богача, живущего в благости, покое и радости, пусть даже без возможности стать небесным божеством. Но если поглядеть на этих людей… Каждый либо весь покрыт гниющими язвами, либо измучен до потери рассудка. Ясно без слов, что нет ни одного среди них, кого не преследуют беды и страшные несчастья. И если Ши Цинсюань поменяется с кем-то из них местами, его будет ждать такая же трагическая судьба! Обладателя судьбы, которая приводит своего хозяина к сумасшествию, несомненно ждут неиссякаемые муки и невзгоды. Испытание Небесной карой Ши Уду провалил, это очевидно. А когда его преступление раскроется, наказание будет неизбежным. Низвергнутый в мир людей, он не сможет вновь изменить судьбу Ши Цинсюаня. Один — простой смертный, лишённый магических сил, другой — обладатель несчастной судьбы, прогнившей до сердцевины. Как им дальше жить на свете? Ши Уду резко выдохнул и сквозь сжатые зубы спросил: — Каков второй путь? Хэ Сюань продолжил: — Второй путь. Ты. На этот раз он переместил неотрывный взгляд к Ши Цинсюаню. Слова по одному слетали с его губ: — Я не трону твою судьбу. Но свяжу тебя пактом единственного спасителя. Таврировать себя ты должен сам. Лязг цепей, свист кнута — резкий, как удар по лицу, — оборвал его слова. — Молчать! — Голос Хэ Сюаня был холоден, как могила. — Ты не в том положении, чтобы мне указывать. Он склонился над Ши Цинсюанем, и мертвенный холод, исходящий от него, казалось, проникал до самых костей, высасывая остатки тепла. Лицо Хэ Сюаня было скрыто тенью, но глаза сияли двумя угольками во тьме, полными древней, неизбывной ненависти. — Ты хотел, чтобы он жил? — тихо проговорил Хэ Сюань, обращаясь к скованному Ши Уду, но не отрывая взгляда от бледного лица Цинсюаня. — Он будет жить. Но плата за это будет вечной. Он будет моим. Каждое мгновение его существования будет служить напоминанием о твоих грехах. Он будет жить, но его жизнь отныне принадлежит мне, чтобы я мог использовать ее как пожелаю. Он будет твоим живым проклятием, Уду. Ши Цинсюань попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле. Он смотрел на брата, чье лицо исказилось от невыносимой боли и ужаса. Слезы, которых Ши Уду не проронил за десятилетия, теперь текли по его щекам, смешиваясь с грязью и кровью. — Нет! — выдохнул Повелитель Вод, дергаясь в цепях, но те лишь сильнее врезались в плоть. — За что?! Он ни в чем не виноват! Он не должен... — Должен, — перебил его Хэ Сюань. Его тон был спокойным, но от этого становилось только страшнее. — Он — твоя гордость. Он — твоя слабость. И он — твой приговор. Затем Хэ Сюань повернулся к Ветерку. — Ты готов, Цинсюань? Послышался тонкий голосок покорённый и напуганный, словно ветряные колокольчики:– да я готов В этот момент, когда слова Цинсюаня прозвучали как эхо в самой душе, ощутил нечто. Это был не удар, не боль, а глубокий, выворачивающий наизнанку холод, который волнами прокатился по его телу. Он почувствовал, как невидимые, ледяные нити обвились вокруг его сердца, его разума, его самой сущности. Это было нечто, что связывало его с Хэ Сюанем, неразрывно, навсегда.Он почувствовал, как его личность, его светлая, беззаботная натура, начинает медленно, мучительно гнить, подчиняясь чужой, навязанной воле Хэ Сюаня. Не просто подчиняясь – она пожиралась, словно паразит, высасывающий жизненные соки, оставляя лишь пустую, искаженную оболочку, которую Хэ Сюань стремился заполнить собой. Образы прошлого – смех, беззаботные полеты на веере, братский смех – вспыхивали и тут же гасли, растворяясь в нарастающей волне ледяного отчаяния, невыносимой горечи и всепоглощающего, нечеловеческого голода, который был не его собственным. Это был голод Хэ Сюаня, жаждущего не только мести, но и владения. Его руки задрожали, а в широко раскрытых глазах медленно угасал привычный блеск, сменяясь пустой, стеклянной пленкой. Газа расширились, и он попытался крикнуть, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный, надрывный стон. Внутри что-то сломалось, что-то, что было собственной волей, собственной судьбой. Ши Уду, видя этот безмолвный ужас на лице брата, этот невыносимый шок, который не смог выразить даже криком, закричал сам. Его голос, полный отчаяния, боли и бессильной ярости, заглушил проклятия и мольбы, превратившись в звериный вой, который разнесся по болоту, смешиваясь с запахом тлена и несбывшихся надежд. Его тело, напряженное до предела, дрожало от бессильной ярости. Глаза, полные отчаяния, были прикованы к брату, к его угасающему свету, к той пустой, стеклянной пленке, что медленно затягивала взгляд Цинсюаня. *Мой Цинсюань… нет, это не он. Это не мой брат!* Ши Уду не видел ничего, кроме этого ужаса, этого медленного пожирания души его любимого брата. Он рвался, кричал, его голос сорвался на хрип. – Отпусти его! Он мой! Я не отдам.. нет!" – слова вырывались из груди, пропитанные болью, но невидимые цепи держали его крепче стали, не давая ему дотянуться до того, что было ему дороже жизни. Хэ Сюань, не сдвинувшись с места, лишь молча наблюдал. Его взгляд был прикован к Цинсюаню, словно Ши Уду уже не существовал для него, был лишь досадной помехой, которую следовало убрать. В этой сцене не было места для сострадания, лишь холодная, расчетливая завершенность. – Он больше не твой,Уду, — наконец произнес Хэ Сюань, его голос был тих, но каждое слово прозвучало как приговор. — Он мой. Внезапно, беззвучно, цепи, сковывавшие Ши Уду, не размыкались, а растворялись в воздухе, словно их никогда и не было. Это был не акт милосердия, а демонстрация абсолютной власти. Ши Уду, ошеломленный внезапной свободой, мгновенно бросился вперед, к брату, к его неподвижной, пустой фигуре. Он хотел схватить его, прижать к себе, унести, спасти от этого кошмара. Вернуть его. Вернуть своего Цинсюаня! Но он наткнулся на невидимую стену. Неумолимая преграда, сотканная из чистой ненависти и воли Хэ Сюаня, отбросила его назад. Он упал на колени, пытаясь пробить эту незримую преграду, его кулаки молотили по пустоте. Он рвался, пытаясь преодолеть невидимую преграду, отделяющую его от его Цинсюаня, но она была крепче любой стали. – Твоя смерть слишком милосердна, водяной самодур — голос Хэ Сюаня был тих, но каждое слово, казалось, проникало в самый мозг Ши Уду, обжигая его. — Это не месть. Месть — это жить. Месть — это видеть, как то, что ты так берег, как твой Цинсюань, медленно умирает, пока ты бессилен остановить это. И он, — Хэ Сюань сделал едва заметный жест в сторону Цинсюаня, — он принадлежит мне теперь. Я хочу, чтобы он оставался здесь, как живое напоминание о твоем грехе, о том, что ты отнял у меня. Я хочу, чтобы он был моим трофеем, моим наказанием для тебя. Холодный порыв ветра, несущий с собой запахи затхлой воды и чужого горя, подхватил Ши Уду. Это был не порыв воздуха, а невидимая сила, выталкивающая его. *Он забирал его! Забирал моего Цинсюаня!* Ты можешь уйти. Но он останется здесь, — прозвучало последнее, леденящее душу напутствие, — Он мой) Ши Уду, спотыкаясь и падая, был вынесен из зала. Его глаза, полные агонии и бессилия, цеплялись за ускользающий образ брата, за его безмолвную, опустошенную фигуру, которая медленно исчезала из виду. Он пытался сопротивляться, кричал, но невидимая сила была сильнее его воли, сильнее его отчаяния. Нет! Не оставляйте его! Он мой! Двери за его спиной с глухим, окончательным стуком закрылись, отрезая его от единственного, что имело для него значение. Он остался один в душной пустоте коридоров дворца Хэ Сюаня, живой, но навсегда сломленный, с единственной, обжигающей целью — вернуть своего Цинсюаня, и с пониманием, что это, возможно, уже невозможно. Его изгнание было гораздо более жестокой карой, чем любая смерть. Хэ взял тельце на руки. Вдохнул свежий аромат благовоний. Нежный лёгкий, как и полагается повелителю ветра. За ними увязалась рыбка-удильщик. У которой над головой светился фонарик. Черновод специально принёс её, чтобы его мальчику не было страшно. Стянул рваное ханьфу. Оставив столь желанное тело оголённым. Прижался к коже. Сразу

было понятно этот человек – хрустальная ваза. Кожа нежная, как лепесток лотоса

В следующей главе будет папапа? Или ?