Забытые голоса.

      Иногда мне кажется, что конец света начался не с взрыва. Не с сирены.И даже не с чужого крика. Он начался с тишины. Такой, от которой немеют пальцы. Ты сидишь в классе, где даже скрип стула звучит как преступление. Слышишь, как за окном шелестит ветер — не громко, а будто из вежливости, чтобы не мешать. Ты чувствуешь, как внутри тебя замирает что-то — без причины. Просто. Вот и я. Сижу у окна, смотрю, как свет от солнца пятнами ложится на пол, и знаю: что-то приближается. И мне это совсем не нравится. Учитель бубнит про романтизм, кого-то вызывает к доске, кто-то тихо спит, кто-то рисует сердечки в полях.А я считаю удары сердца. Пока ещё — не сбились. Можно было бы всё это списать на переутомление. Или на характер. Или, как сказала бы мама: «Ты снова как пружина — вот-вот сорвёшься». Я помню, как в начальной школе была объектом насмешек. Слишком высокая. Слишком кукольная. Слишком не такая, как они — нелюди, как я их тогда называла. А потом — средняя школа. Я записалась на джиу-джитсу. И всё изменилось. Издевательства закончились, когда я выбила передний зуб самому главному ублюдку класса. Теперь уже над ним смеялись. Прозвали «Гапа». Правильно ведь говорят — гапнуть зубом, да не тем. Уважение, конечно, длилось недолго. После шока пришли шутки. А за ними — клички. «Пацанка». «Машина». «Не баба — беда». Но на это было плевать. Главное — никто больше не осмеливался облить меня водой, вырвать волосы или кинуть в лицо грязной тряпкой. Не идеально, конечно, но жить можно. Когда я перевелась в старшую школу, всё стало иначе. Повезло, что ушла из прошлого класса одна. Никто меня не знал, и я могла начать с чистого листа. И вдруг — мне начали улыбаться. Мальчики впервые смотрели не с издёвкой, а с интересом. Появились подруги. Никто не обзывал. Никто не лез без спроса. Началась та самая размеренная, спокойная жизнь, о которой я мечтала. Но… Я и не заметила, как задирой стала я сама. Ох… ну и тварь же я, если честно.Теперь уже меня боятся те самые «слабенькие мальчики», которые привыкли прикрываться цитатами из Библии. А серые мышки из числа девочек даже не смотрят в мою сторону — и слава богу. Я тоже в их не смотрю. Когда одна из них однажды посмеялась, мол, телосложение у меня «слишком неженственное» — она получила по лбу. Не сильно, но запомнила. С тех пор — ни слова. По крайней мере, не при мне.       Меня зовут Мадока Кавагути. Мне шестнадцать. Я высокомерная, раздражающая и чертовски выносливая — так, по крайней мере, говорит завуч. У меня короткие бордовые волосы, тёмно-зелёные глаза, и кулаки, которые помнят каждую тренировку.А ещё у меня есть терпение. Которое сегодня, похоже, заканчивается.Потому что в коридоре — неестественная тишина. Слишком ровная.Слишком… мёртвая. Я сжимаю ручку чуть сильнее. Слышу, как она хрустит в пальцах. Никто не замечает. Все продолжают жить в своих пузырях.       — Кавагути, — лениво тянет учитель, даже не глядя, — твоя очередь. Я встаю. Не потому что хочу, а потому что если не встать — я взорвусь. Мои ноги будто сами ведут к доске, но я не чувствую пола. Как будто всё — во сне. Плотном, мутном, липком.Пока иду, мельком замечаю, как мимо окна кто-то пробегает по коридору. Слишком быстро. Слишком странно.Потом — ещё одна тень. И ещё. У доски я останавливаюсь и смотрю на учителя. Он бледный. Он пытается что-то объяснять, но сам не верит в свой голос. Что-то меняется в воздухе. Словно давление — как перед грозой, только без грома. За дверью — шорох. Нерезкий. Осторожный. Не скрип, не топот. Как будто кто-то тянет по полу мокрую тряпку.Я поворачиваю голову к двери. У двери — тень. Слишком высокая. Слишком… перекошенная.       — Эй, — шепчет кто-то из одноклассников, — вы это видели? Дверная ручка дрогнула. Потом резко повернулась. И тишина — та самая, густая и тяжелая — разорвалась.Кто-то влетает в класс. Мальчик. Вся форма в крови. Он не кричит. Он хрипит. Глаза — мёртвые, затянутые серым. Рот приоткрыт, а с нижней губы свисает кусок ткани. Не своей.       — Это… это шутка?! — вскрикивает учитель, пятясь назад. Он кидается на первую парту.Визг. Крики. Паника.Я не думаю. Я уже действую.Выворачиваю стул и кидаю его в сторону атакующего — не для поражения, а чтобы отвлечь.Схватываю девчонку рядом за плечо, тяну к двери. Позади — грохот, стон, кто-то падает, кто-то бежит.       — Выходим! Живо! — ору я.Мы выбегаем в коридор. И сразу понимаем, что это не единичное безумие. Это волна. Где-то внизу орёт сирена, кто-то ломает стекло, кто-то взвывает — не по-человечески. По лестнице бежит мальчик, он весь в крови — не своей. А за ним трое. Они не бегут — они несутся.Словно неутомимые звери.Словно на запах. Я хватаю ближайшую девчонку за руку — не помню даже, кто она.       — На улицу! Через чёрный вход! — Она кивает, плачет, бежит рядом.       Позади — крики. Кто-то зовёт по имени. Кто-то уже не зовёт.На повороте я вижу, как один из старшеклассников вгрызается в руку девочки в школьной форме. Он не просто кусает. Он рвёт, как собака. А она не орёт. Она уже не может. Я разворачиваюсь и бегу дальше.С каждым шагом всё громче — не звуки, а тишина внутри меня.Потому что, кажется, мир начал ломаться. И никто не сказал, что мы были к этому готовы. Я не помню, как выбралась через задний вход. Слишком много шагов, слишком мало мыслей. Просто — бежать. Бежать через коридор, перескочить через упавшего учителя, не смотреть на его глаза. Он уже не звал. Он всё понял раньше всех.Дверь во двор я выбила плечом. Тело отзывалось болью, как будто каждая клетка спрашивала: «Ты уверена, что хочешь жить?» Воздух снаружи был… не тот. В нём было что-то — металлическое. Запах крови. Запах пыли. Запах… страха.Я бежала вдоль стены, к хозяйскому складу за спортзалом. Помнила — там часто хранили хлам. И если мне повезёт… Дверь была не заперта. Внутри — темно, пахло плесенью. Я шарила рукой по ящикам, пока пальцы не наткнулись на что-то тяжёлое, холодное. Бита.       Железная.Я сжала её так, будто это рука живого человека. Мой пульс подскочил. Всё. Я вооружена. Теперь никто не дотронется до меня просто так. Мне придется пройти через всю школу, что-бы добраться до выхода и не быть окруженной. И я шагнула обратно. Внутри — крики, такие истошные, они воспроизводятся как повтор на плеере. Я шла вперёд — уже не девушка, а пружина, натянутая до предела, с битой в руках, как с продолжением костей. Первого я уже вырубила. Второй — не успел даже зашипеть. Третий… Третья — была девочка. А потом — я увидела их. Юка и Рика. Сначала — силуэты. Две тени. Пошатываются. Потом — лица.Юка всё ещё была с хвостиками. Волосы теперь грязные, запёкшиеся у корней, но всё ещё узнаваемые. У неё в руке — кукла. Игрушечная.Рика за ней, ближе. Её левый глаз заплыл кровью, а изо рта текло что-то густое. Но я узнала — по родинке у губ. Это они. Мои подруги. Когда-то.       — …чёрт, — шепчу я.Мои пальцы сжимаются сильнее. Бита звенит от натяжения. Они идут прямо на меня. Медленно. Без разума. Без даже тени того смеха, которым они когда-то щёлкали у меня в телефоне на видео. Юка — та, что подливала мне молоко с клубникой, когда я злилась. Рика — которая шутила про мои кулаки, но защищала перед другими. Они приближаются. Юка тянет руку. В ней — не кукла. Это челюсть. Отломанная. Не её.Я сжимаю зубы. Слёзы — близко, но я их не пущу.Я делаю первый шаг. Бита поднимается. Не для удара. Для прощания.        — Простите, девочки. Первый удар — в висок Рики. Она падает, будто замирая в воздухе. Тело её сгибается, как в танце. Я отворачиваюсь на долю секунды, а потом — вторая. Юка. Я поддаюсь под шаг, делаю разворот и бью по шее — как учили. Чисто. Она хрипит. Падает. Не шевелится. Тишина. Теперь неестественная, невыносимая. Словно сама школа затаила дыхание. Словно я убила не просто тела. А воспоминания. Я стою. Смотрю на руки. Они в крови. Я трясусь.И тут — шаг. Быстрый. Уверенный.Я поднимаю биту, разворачиваюсь — и замираю. Он.Харуто. Мой бывший.       — Ты издеваешься… Он подходит. Покачивается. Всё тот же шарф, который я ему дарила. Только в нём теперь дыра. Из дыры — сочится. Что-то темнее крови. Глаза — мутные. Но губы всё ещё двигаются. Он не говорит. Он… пытается. Что-то.       — Хару… — шепчу. Он бросается. Резко. Не как человек.Я уклоняюсь — в сантиметре от его укуса. Он хватает меня за плечо. Крючкообразными пальцами. Я бью — под рёбра. Он не чувствует. Бью снова — в челюсть. Он отшатывается.       — Не делай это. Прошу. Он шипит. Молчит. Но глаза всё равно смотрят — на меня.И тогда я понимаю: его уже нет. Ушёл раньше, чем успел договорить. Я бью по лбу. Он падает. Второй удар — в грудь. Третий — уже машинально. Просто чтобы не плакать.Когда всё заканчивается, я отхожу.Сажусь на пол. Дыхание рваное. Слёзы выжигают щеки.Впервые — я хочу закричать. Но не могу.Потому что если закричу — прибегут новые. А я пока не могу убить кого-то ещё, кого знаю по имени. Время шло, крики постепенно сходили на нет, но на моем этаже до сих пор почему-то больше никого не было. На том как бы и спасибо. Больно… Но надо идти, я шла до лестницы а там сорвалась.Побежала, я должна уйти отсюда, мне все равно какой ценой. Я выживу, что бы тут черт возьми не происходило! Я не считала, сколько их было. Кого-то звали Сэйдзи — он рисовал на партах, а однажды. подарил мне маркер с запахом вишни. Теперь он шёл, волоча за собой половину своего лица, и я сломала ему шею, не моргнув. Кто-то был Томоэ. Она делала красивые ногти, ворчала на физкультуре, боялась пауков. Теперь — когти. Грязные, поломанные. Она пыталась вцепиться мне в горло. Я ударила — трижды. По лицу. Осталось что-то липкое на волосах. Я бежала по лестнице, по перилам, по телам. Шаги скользили, бита выскальзывала, руки болели — но я не останавливалась.Каждый раз, когда поднималась тень — я узнавала её. Каждый раз, когда опускала биту — что-то в груди опустошалось. Это не бой. Это похороны памяти.Я не кричала. Я дышала, как зверь — через нос, рвано. Молча. Всё, что у меня было, — это бита и ярость, завёрнутая в боль.Я выскочила в школьный двор — снова свет, снова пыль, снова тела. На мне — кровь, на щеках — пот, под ногтями — мясо. И вот — тишина. Впервые за последние двадцать минут — вокруг никто не двигался. Только я. Одна. Стук сердца гремел в ушах.И тогда — где-то сбоку, из полутени — звук шагов. Не рывок. Не бросок. Просто… спокойный шаг.Я разворачиваюсь. Бита готова. Руки дрожат. Грудь ходит ходуном. Он. Белое худи. Чёрные волосы — в два пучка. Улыбка — спокойная. Лицо — как у живого. Глаза — как у наблюдателя.Он оглядывает меня. С головы до ног. Медленно. Без страха.       — Ты выглядишь, как песня о конце света, Мадока, — говорит он.        — Кто ты?! — сиплю я.       — Я тот, кто не делает шума, когда входит. А ты — наоборот. Ты как гвоздь в асфальт.       — Не тяни. Ты кто такой?        — Сеннель. Просто Сеннель. Я шёл за тобой. И ждал, пока ты… выпустишь всё. Держу в курсе, я лучший друг Харуто, я знаю о тебе, детка, куда больше чем ты думаешь. Он подходит ближе. Смотрит на мою биту. Потом на глаза.       — Много их? — спрашивает. Я киваю. — И все — те, кого знала? Я киваю снова. Губы сжаты. Если скажу хоть слово — разорвёт.Он кивает. Спокойно. Садится рядом на перила. Вытаскивает из кармана флягу. Протягивает.       — Пей. Не яд. Просто вода. Хотя я мог бы сделать стильнее.       — Зачем ты мне помогаешь? Он хмурится, но с иронией.       — Потому что ты не просто выживаешь. Ты делаешь это… громко. Даже когда молчишь. Я понял, за что он цеплялся в тебе, ты не просто быдлячка, ты… живая? Иронично говорить сейчас это — последнее Сеннель произнес с ухмылкой и иронией в голосе. Я пью. Вода холодная. Горло режет.Я чувствую — только сейчас мне по-настоящему страшно.Он смотрит куда-то вверх, в сторону неба.       — Хочешь знать, что происходит? — меня удивляло какой же Сеннель спокойный, кажется он сюда шел когда хотел забрать друга со школы что бы потом пойти и отдохнуть в караоке, о Сеннеле я почти не знала, я до сегодня даже не видела его ни разу.        — Да. — было бы глупо не хотеть знать причину происходящего. Это поможет продолжить жить. Он опускает взгляд.       — Тогда пошли. Пока есть, куда идти. И пока ты ещё способна отличать лица. Скоро — все станут одинаковыми. Я не отвечаю. Просто иду за ним. С битой. В крови. С пустыми глазами.И, может быть, с единственным живым голосом рядом.       — Так ты кто вообще? — Я шагала чуть впереди, бита болталась в руке, тяжёлая от крови.        — Потрясающий вопрос. Особенно когда он звучит спустя минуту после того, как я спас тебя от потенциальной смерти.        — Не спас. Ты просто появился.       — Я появляюсь эффектно. Это почти то же самое, что спасать. — Он ухмыльнулся и сунул руки в карманы худи. Белое на нём выглядело... неправильно.       — Серьёзно. Что ты тут делал? Он посмотрел вверх — на крыши, на пустые окна.       — Гулял.        — В смысле?       — Ну, я иду себе, по переулку, никого не трогаю, думаю о бренности жизни, красоте ржавых водостоков... И тут слышу: крики, грохот, вой, всё как в плохом кино про зомби.       — Ты слышал школу?       — Её слышал весь район. Ты особенно.       — Я?       — Когда ты била того парня по голове — звук разносился как метроном по бетону. Я подумал: "О, кто-то живой. Или очень нервный барабанщик". — Я не ответила. Только сжала биту крепче. — Я шёл ближе. И видел, как из школы валят эти... типы. Рваные, быстрые. На запах, наверное, или на звук. Я не эксперт. Я просто наблюдал.       — И что ты понял? Он пожал плечами.       — Что шум — проблема. Они идут на него. Реагируют быстро. Реагируют зло. Ну хотя как я помню из типичных ужастиков, это устоявшийся канон.       — Ты псих, — выдохнула я. Он усмехнулся.       — Возможно. Но я псих с хорошим слухом. Мы прошли мимо перевёрнутого велосипеда. Где-то дальше в квартале хлопнула дверь, и я вздрогнула.       — Почему ты вообще один?       — Ну, видишь ли, я не вхожу в число душек, которых зовут на пикники. — Я подняла бровь.       — У меня странные волосы, татуировки, замкнутость и привычка пялиться на людей. В обычной жизни это уже отталкивает. В апокалипсисе — вообще смертельно.       — И ты правда шёл просто так?        — Ага. Слушал, смотрел. Знаешь, я думал — умру спокойно. А потом услышал, как кто-то орёт, и вместо страха почувствовал... скуку. Типа, если всё равно конец, то почему бы не посмотреть, кто тут орёт громче всех.       — Нашёл?       — Нашёл. Он посмотрел на меня. Его лицо всё ещё было спокойным, но в голосе на секунду дрогнула мягкость.       — Ты звучишь, как взрыв, который только что научился ходить.       — А ты звучишь, как идиот, который читал слишком много странных книг.       — Это правда. Но, как видишь, книги пока работают лучше, чем битая. Я всё ещё чистенький.       — Пока что.       — Возможно. Но если меня и сожрут — пусть знают, что я умер красиво. В белом худи, с хорошими манерами и последней фразой наподобие "Я же говорил". Мы всё ещё шли по пустой улице, по обочине, где раздавленный мусор шелестел под ногами, как мёртвые листья. Свет от заката резал горизонт. Мир будто стал неживым, а мы — чужими в нём. Сеннель шёл легко, будто у него в кроссовках пружины. Руки в карманах, голова чуть наклонена, волосы в пучках покачиваются. Он выглядел... не то чтобы спокойно. Словно его вообще не касалось происходящее.       — Ты знала, что он собирался тебя встретить?       — Кто?       — Харуто. Твой бывший. Приятный парень. Местами. Если фильтровать. Я остановилась. Сердце дернулось. В желудке скрутило. Слишком рано. Слишком резко.       — Ты о чём? Он тоже остановился. Взгляд — чуть искривлён. Никакого сочувствия, но и насмешки тоже нет. Скорее... наблюдение.       — Я шёл к школе. Смотрю — стоит парень. Капюшон, шарф, мятая походка, глаза как у умирающей золотой рыбки. В руках подарок. Цветы, кажется. Он ждал. Смотрел на школу. А потом…       — Потом?       — Потом один из них прыгнул с козырька прямо на него. И вот тут... вот тут у нас всё пошло не по плану. Я, конечно, не эксперт по романтике, — добавляет Сеннель мягко, — но признаться в любви, будучи съеденным, — это довольно отчаянный жест. Или глупый. Пока не решил.       — Ты что, следил за мной? Он хмыкнул.       — Следил — громко сказано. Наблюдал. С интересом. С научным подходом.       — Ты больной, — выдала я.       — Местами. Но зато честный.        — И что, ты решил его «проводить»?       — Ну, мы не были близки. Скорее, у нас был диалог. Один раз. Он пытался меня ударить на прошлой неделе за то, что я назвал тебя «пугающе привлекательной». Я был польщён. Потом он попросил не приближаться к тебе. Я, конечно, не послушал. Мадока смотрит на него, сжав челюсть. Она будто не знает — смеяться или развернуться и двинуть.       — Ты настолько заноза?       — Я — шило, дорогая. Не путай. Занозы случайные. А я — намеренно.       — Я его сегодня убила. Тишина. Только ветер. Пустые ворота качаются на петлях.Сеннель не смеётся. Не издевается.Он просто кивает.       — Плохой день для свиданий.       — Он... Он уже был не он.       — Это всегда сложно. Узнать, что осталась только оболочка, но твои руки всё равно трясутся.       — Они не тряслись. Сеннель приостановился, тихо посмотрел на меня, пристально заглядывая в глаза. Он делал молчаливые выводы, об этом говорила мимика его бровей, которые чуть сдвинулись к переносице.       — Это хуже. Мы шли дальше, Словно между нами — не улица, не кровь, не ад. А просто двое, которые впервые не одиноки. Тяжко быть одинокими в таком хаосе. Улица была пуста. Почти. Пока Сеннель рассказывал какую-то историю про испорченный тост и апокалипсис как «форму перезагрузки социума», я первой заметила движение. Где-то впереди, за углом — серое скопление тел. Плечо к плечу. Тихо. Их было много. Слишком. Я замерла. Сеннель — тоже. Его лицо на мгновение стало абсолютно пустым.       — Не дыши шумно, — прошептал он. — Они залипли в состоянии «глухого поиска». Это как спящий сторож в школе, но на инстинктах. Он заметил как я вопросительно выгнула бровь — Метафора плохая, согласен. Бежим. Он схватил меня за руку. Резко. Твёрдо. Без просьбы. Я не возражала. Потому что твари начали двигаться.Они почувствовали.Медленно. Дёргано. Плечи подёргиваются, головы резко дёргаются — как куклы на нитках. Но звук шагов… шаги слишком синхронны.       — Они эволюционируют… — выдохнул он, почти восхищённо. — Чёрт. В дом! Мы свернули за угол.Мои лёгкие горели.Он резко дернул дверь одного из частных домов. Заперто. Следующий — тоже.Третий — приоткрыт. Старый, но крепкий. Металлическая ручка, деревянная дверь. Сеннель втолкнул меня внутрь первым, потом захлопнул за собой. Закрыл. На щеколду, на замок, на что угодно, что ещё держалось.Внутри — пыль, деревянный пол, запах старых книг и мыла. Заброшенный, но уютный. Уют умершего времени.       — Они не видят, — шепчет он, отступая к стене. — Но если услышим скрежет — мы попались. Я киваю. Обеими руками держу биту, как будто это оберег.Мы медленно перемещаемся вглубь дома. Проходим мимо кухни, заглядываем в тёмную спальню. Всё мёртвое, замершие вещи, покрытые полотенцами. Никого. Будто бы хаос начался не несколько часов назад а уже год как. Он присаживается у стены. Ждёт, пока дыхание выровняется. Потом смотрит на меня.       — Ну, не умерли. Это уже достижение дня.       — Ты всегда так бодро реагируешь на смерть? — спрашиваю, опускаясь рядом.        — Только когда есть кто-то рядом. Одному как-то… неинтересно.       — Тебе скучно?       — Всегда было. Но теперь — ещё интересней. Потому что у нас есть цель.       — Какая? Он опирается на локти, чуть подаётся вперёд.       — Есть один парень. Кеншин. Сын богача с мозгами. Папаша работает в лаборатории, частной. Там, где не задают вопросов и платят за молчание.       — Ты его знаешь?       — Мы когда-то играли в одной группе. Он на клавишах, я на басу. Сейчас у него дом — как крепость. Коттедж за чертой города. У него могли быть ответы, или хотя бы доступ к ним. Если папаша не дурак — что-то записал. А Кеншин — тот ещё параноик. Возможно, у него информация, или препараты.       — Ты уверен, что он жив?       — Нет. Но если кто-то и был готов к этому заранее — это он. Он боялся бактерий ещё до того, как это стало модно. У него в душе был санитайзер. — Я молчу. Думаю. Слишком многое случилось за день.Но перспектива не просто бежать, а идти куда-то осмысленно… Она цепляет. – Надо обжиться, чуть стихнет я до магазина сгоняю, стащу что поможет не умереть нам от обезвоживания и голода. Есть аллергии? – я задумываюсь только на мнгновение.       — На клубнику? Вроде только на нее, — я почесала голову и ощутила как сильно спутались волосы и мысленно расстроилась.       — О-о-о, ну, клубнику бы я вряд-ли тебе принес, жирновато для апокалипсиса, не наглей. Но хорошо, принесу что-то без содержания клубники в составе. — театрально закатив глаза сказал Сеннель.       — Наверное, ночью они не такие активные, — сказал он негромко. — Если судить по большинству фильмов. — выдвинул это он с абсолютной уверенностью в голосе. Я усмехнулась.       — Ты серьёзно сейчас?       — А что? Если мы уже живём в клише, надо пользоваться его правилами. — Он почесал щеку. — Знаешь, в одном фильме они замедлялись, когда температура падала. В другом — просто на ночь выключались, как телевизоры. Удобно. Дёшево.       — И как ты собираешься это проверить? Он пожал плечами.       — Я уже проверяю. С тобой. В прямом эфире. Добрый вечер, вы смотрите «Сеннель и девочка с битой переживают вечер субботы». — Я хмыкнула.       — Ты и правда не умеешь молчать? — Он чуть улыбнулся.       — Молча жить слишком громко. А мне… не нравится слушать себя. — Пауза. Он сдвинул плечи. Говорил теперь тише. — В детстве я часто говорил вслух сам с собой.       — Потому что был один?       — Нет. Потому что рядом были люди, которых я не хотел слышать. Я медленно опустилась рядом, на пол. Бита легла поперёк ног. Я прислонилась затылком к стене. Мы сидели теперь почти бок о бок. Между нами — полметра и напряжение.       — Кто?       — Родители. Слишком громкие. Ссорились даже тогда, когда никто не говорил. Слова у них были как гранаты — бросают, а ты уже ждёшь взрыва. Отец считал, что «всё через силу», а мать просто исчезала на фоне. Я научился затихать. А потом — смеяться. Сарказм проще, чем просьба. Сеннель вытянул ноги, откинулся на руки и какое-то время просто смотрел в потолок.       — Знаешь... — начал он. — До всего этого я работал. Как все. Ну, почти как все. — Я повернулась к нему. Он говорил спокойно, без показного драматизма. Как будто вспоминал чужую жизнь. — Фрилансер. Графика, звук, немного сборки треков. Музыка — моё лекарство от людей. Я писал её, чтобы не выходить из дома. И, честно говоря, был неплох. Особенно, когда никто не заказывал «что-нибудь как у BTS, но без бюджета». Ещё вёл подкаст, — продолжил он. — Никто его не слушал. Почти. Я называл его "Шёпот после полуночи". Там я говорил о глупостях: как влюбиться в голос, почему кофе — философия боли, и почему даже тишина может соврать.       — Прям философ.       — Да нет, — он качнул головой. — Просто слишком много времени. И слишком мало тех, кто слушал. — Он помолчал, потом снова посмотрел на меня — на этот раз внимательнее, без маски. — А насчёт Харуто... — он чуть усмехнулся. — Я соврал.       — В каком смысле?       — Он не был просто тем, кто однажды пытался меня ударить за лишнюю шутку. Он был мне... ну, не брат, но довольно близок. Типа человек, с которым ты можешь молчать — и это будет разговор. Я молчала. Он продолжил:       — Мы не виделись около года. Поссорились. По глупости, конечно. Он всегда был за правильное. А я — за выживание. И тут я слышу, что он идёт к тебе. И... я просто вышел. Хотел поговорить. Помириться. А потом услышал, как он рычит, а ты кричишь. — Он опустил взгляд. — Я пошутил про него на улице. Хотел увидеть твою реакцию. Может, убедиться, что ты жива внутри, а не просто дерёшься, потому что не умеешь иначе.       — Ну и как, убедился?       — Пока не решил. Но ты смотришь, как будто всё ещё можешь почувствовать. А значит — не мертва. Я повернулась к стене. Челюсть сжалась. Он немного помолчал, потом резко — как будто между делом:       — Ты его любила? Я вскинулась, почти машинально:       — Чего?       — Ну, знаешь. Эти штучки. Сердце, бабочки, вся фигня.        — Почему тебе это важно? Он пожал плечами.       — Потому что я видел, как спасённые влюбляются в спасающих. Это феномен. Или ошибка восприятия. Мозг привязывается к тому, с кем выжил. Как щенки. Или пациенты в клинике. Я уставилась на него.       — Ты серьёзно сейчас?       — Всегда. — Он подмигнул. — Хотя, чаще всего, несу бред. Просто чтобы кто-то его услышал. Плевать, поверят или нет. Главное — чтобы голос был не пустой. Я отвернулась. Долго смотрела в темноту. Потом тихо сказала:       — Я не знаю, любила ли его. Но когда я убила его сегодня — мне было не больно. Только пусто. Словно... что-то упало, а ты не поймала. Он кивнул. Медленно. И впервые ничего не сказал в ответ. За окном уже давно стемнело.Ночь пришла без сирен, без грома, без предупреждения. Просто потухли все огни. И город, казавшийся живым даже в разрушении, стал чернильным пятном.Мы сидели в гостиной — без света, без слов, без планов. Словно ждали не момента, а знака. Сеннель лежал на полу, подложив рюкзак под голову, и лениво вертел в пальцах зажигалку, хотя ни разу не щёлкнул. Я присела у стены, ноги подтянула к груди. Бита всё ещё рядом. Почти спит, как и я.       — У тебя такие глаза, — вдруг сказал он.Я вздрогнула.Он не смотрел на меня. Всё ещё глядел в потолок. Голос был ленивый, как будто говорил не вслух, а самому себе. — Как у девушки, которую нарисовал кто-то уставший. Красиво, но с изъяном. И с закипающим терпением.       — Это был комплимент?       — Если хочешь — да. Если нет — случайный диагноз. Я фыркнула, но не смогла сдержать полуулыбку. Он это заметил. Но, как обычно, не подал виду.Мы замолчали. Потом я сказала:       — Странно. Нет ни воя, ни сирен, ни полиции. Ни одной мигалки. Если всё было массовым — где эвакуация? Где вертолёты?       — Вот именно. Тишина — это самое страшное. Значит, или всё рухнуло сразу, или никто не собирался спасать.       — Думаешь, это неслучайно?       — Думаю, это неважно. Нам от этого не легче. Я сглотнула. Он снова перевёл взгляд на потолок и добавил:       — Но если ты очень хочешь — мы можем придумать заговор. Правительство, военные, корпорации. Звучит круто. Но мне лично интереснее, почему всё стало так тихо. Мир всегда шумел. А сейчас — будто стёрли звук. Я не ответила. Просто сидела рядом. И вдруг поняла: мне не страшно. Не совсем. Потому что он — не молчит, даже если несёт чушь. Когда стрелка на часах приблизилась полуночи, Сеннель поднялся.Плавно. Без слов. Натянул капюшон.       — Пойдём? — спросил, словно речь шла о прогулке до магазина.       — Пойдём. Он открыл дверь медленно, беззвучно. Ночь впустила нас, как старых знакомых. Тени зашевелились, как если бы город дышал. Мы вышли, один за другим, шаг за шагом. Он — первым. Я — сзади. С бита в руке и уколом в сердце, которого ещё не назвала. Мы шли туда, где мог быть Кеншин. Или хотя бы ответ. Мир молчал. Но теперь мы не были в нём одни.