Проебал

До него доходили слухи. Краем уха он вылавливал обрывки разговоров, но при его приближении все почтительно замолкали. Ну конечно… Они были самой эффективной боевой двойкой, а потом за один вечер рассорились настолько, что разбежались на разные концы планеты. Никто не знал подробностей. Хотя, Прайс, наверное, догадывался. Хороший он мужик всё-таки, да и капитан отличный. Ничего не сказал, не упрекал, не пытался договориться, даже ни разу не взглянул укоризненно. Лишь устало вздохнул несколько раз и подписал приказ на самую длительную миссию, какую только нашёл. А когда он вернулся несколько месяцев спустя, бывшего напарника уже не было на базе. Не было и следа его присутствия. Не то чтобы он специально искал. Хотя кого он обманывал… Обыскивал каждый угол, как заправская ищейка, чтобы каждый раз натыкаться на пустоту. Тот, второй, умел испаряться, словно туман на рассвете, оставляя о себе только воспоминания. И он помнил. Всё помнил — тупые анекдоты, шутливые перебранки по рации, подколки на грани фола и «элитный», как говорили сослуживцы, флирт. А особенно помнил серьёзный, чуть смущённый взгляд тёмных глаз, подрагивающие пальцы одного из самых лучших снайперов и лёгкую дрожь неуверенности во всегда твёрдом, хриплом голосе. Помнил и то, как впечатал кулак в породистое британское лицо, шипя сквозь зубы ругательства минимум на трёх языках. Как, оглушённый адреналином и страхом, нападал снова и снова, будто кулаками мог заставить замолчать голос отца в голове: «Пидором станешь — сдохни, но не позорь семью». И как сбежал почти сразу, полыхая от ярости. Следующим утром его уже не было на базе. Пожалел о своём поступке он уже спустя неделю. Стоило только немного остыть и подумать. Да, они много флиртовали, и, хотя для него это было всего лишь ещё одной формой шутливого дружеского общения, для второго, видимо, всё было не так просто. Ведь, пока он осыпал рискнувших раскрыться сослуживцев шутками на грани фола, старший всегда молча курил в сторонке, одаривая его сложным взглядом. Вспоминая сейчас этот взгляд, он чувствовал, как стыд жжёт гортань. Так что он поступил, как идиот, тут же затевая драку. Как минимум, это было несправедливо. Да и, если опять же перестать обманывать себя, вспылил он не из-за того, что кто-то покушался на его ориентацию, а из-за того, что где-то глубоко внутри он был готов на это согласиться. Но слишком страшно было потерять собственную мужественность. Слишком ярким был образ отца, лупившего парнишку-кассира за «гейский взгляд». Что ж, теперь его чести точно ничего не угрожает. Соуп бросил ещё один осторожный взгляд в сторону курилки. Сколько он его уже не видел? Больше полутора лет прошло точно. А теперь подготовка к предстоящей сложной миссии вновь свела их вместе. Только вот «вместе» Саймона было больше не с ним. Они друг друга точно стоят — оба огромные, широкие и высокие, как шкафы, оба со скрытыми лицами. Этот… немец? Австриец? МакТавиш плохо помнил, но они работали вместе на парочке миссий несколько лет назад. Так вот, он был ещё более здоровый, чем ЭлТи, хотя казалось бы, куда уж больше. Сейчас он стоял, уткнувшись подбородком в плечо лейтенанта и пропустив руки у него подмышками, что-то печатал в своём телефоне. Гоуст же курил, расслабленно откинувшись на грудь мужчины. На его обнажённой бледной шее ярко выделялась россыпь вызывающих засосов. Они ничуть не стеснялись своего поведения, но, с другой стороны, хотел бы Соуп посмотреть на того, кто рискнул бы что-то высказать этим двоим. Саймон был и оставался одним из лучших бойцов, да и второй, насколько Джону было известно, не сильно отставал. Но видеть лейтенанта таким спокойным в обществе других людей было удивительно. И обидно. Ведь раньше только в обществе МакТавиша Гоуст позволял себе расслабиться. Многое изменилось за полтора года.

***

Он смотрел, как Гоуст, сняв перчатки, аккуратно поправляет сползший капюшон немца — движение до жути нежное для человека, способного вырвать горло врагу одними зубами. Жест был быстрый, почти небрежный, но в нём читалось что-то… привычное. Как будто они уже тысячу раз повторяли этот ритуал — поправить снаряжение, коснуться плеча, обменяться кивком. Без слов. Без пафоса. Без той ядовитой театральности, которую Джон всегда представлял, думая о мужчинах вместе. Ни капли женственности, ни грамма постыдного. Он сглотнул ком в горле, когда Гоуст внезапно рассмеялся — низко, хрипло, — ткнув австрийца пальцем в плечо. Мужчина перехватил его ладонь одной рукой, другой продолжая затягивать ремень на груди Саймона. Ни тени смущения. Ни намёка на ту робость, что когда-то дрожала в пальцах Гоуста, когда он пытался протянуть Соупу кофе, не встречаясь глазами. «Он с ним не боится», — пронеслось в голове, и Джон впился ногтями в ладони. В следующие дни он ловил их повсюду. Кёниг, разносящий пайки, с синяком на шее, прикрытым высоким воротником. Саймон, спящий в уголке ангара, с чужой курткой вместо подушки — той самой, камуфляжной, с немецкими нашивками. Они не прятались, но и не выставляли напоказ. Как будто это было такой же рутиной, как чистка оружия. — Слушай, а они… — Соуп упёрся взглядом в жестяную банку, в которой один из бойцов КорТака пытался подогреть гречку на газовой горелке. — Что «они»? — тот хмыкнул, подливая в кашу сгущёнку. — А, эти. Да спят они вместе с прошлого года. Кёниг сначала чуть инфаркт не схватил, когда Гоуст к нему в спальник впёрся. Думал, это проверка на бдительность. — И… нормально всё? — Джон провертел ложку в пальцах. — Нормальнее некуда. — парень плюхнулся на ящик, доставая из кармана фотку жены. — После миссий Кёниг как зомби — трясётся, молчит. Гоуст его в душ затащит, моет как кота, потом валит на койку. Наутро немец — огурцом. Лучше всяких психологов. Соуп представил это: сержант, вытирающий чужую спину мочалкой. Его собственные руки вспомнили, как дрожали, когда Саймон однажды попросил его обработать рану на лопатке. Тогда он сделал вид, что не заметил, как тот задержал дыхание при прикосновении.

***

Сквозь щели в перегородке он видел тени — крепкое тело, прижатое к железной стойке, огромные ладони под курткой лейтенанта. Его голова была запрокинута, балаклава задрана до носа, обнажая сильную шею. Кадык дёрнулся от хриплого смешка, когда Кёниг потянул зубами за лямку тактического жилета, освобождая доступ к бледной коже под ключицей. Джон отвернулся, чувствуя, как горит лицо. Ни поцелуев, ни томных взглядов — только быстрые, практичные движения. Как будто это было так… обыденно. Никаких страстных признаний, никаких девчачьих слёз. Просто два солдата, снимающие стресс доступным способом. Они вернулись через полчаса, вошли в ангар, как ни в чём не бывало. Внезапно немец схватил призрака за запястье, что-то быстро проговорил. Саймон рассмеялся — настоящим, грудным смехом, каким смеялся только пьяным или смертельно уставшим. Сердце Соупа сжалось. Этот звук раньше принадлежал только ему. Нет, ложь. Принадлежал только им.

***

— Ебаный рот, — Саймон вытирал окровавленные руки о брюки, пока медики грузили немца в вертолёт. — Я ж говорил — не лезь первым, кретин! Кёниг, бледный как мел, ухмыльнулся сквозь боль: — Ты… вчера тоже не слушался. Когда я… просил медленнее. Гоуст фыркнул, швырнув в него пустой обоймой. Но когда санитары отвернулись, он резко наклонился, прижавшись лбом ко лбу немца. Всего на секунду. Без поцелуев. Без слов. Но именно в этом и была соль. Они не играли в отношения, просто строили крепость из мелочей. Кёниг подставлял плечо, когда Гоуст застывал, уставившись в стену после громких хлопков. Саймон молча отодвигал кофе партнёра, когда тот в стрессе пытался выпить кипяток. Их близость дышала в такт, без театральных жестов — и от этого казалась прочнее титана.

***

Соуп резко выдохнул дым, наблюдая, как Гоуст на плацу ловко подхватывает винтовку, выпавшую из рук у одного из новобранцев. Его пальцы мелькнули в воздухе — точные, уверенные, те самые, что тогда нервно сминали сигарету, пока он говорил. Австриец оказался ничуть не громче Призрака. Джон даже не услышал шагов — лишь почувствовал тяжёлый взгляд сквозь маску, прежде чем гигант заблокировал ему обзор. — Шпионите за моим партнёром, сержант? — Просто проверяю периметр, — Соуп фыркнул, отводя глаза. — Периметр… — мужчина усмехнулся. — Семь раз за час? У вас либо склероз, либо мазохизм. — Он рассказал тебе? Про нашу… — МакТавиш сглотнул, внезапно осознав абсурдность вопроса. Кёниг прислонился к стене, скрестив свои огромные ручищи на груди. — Про то, как его лучший друг назвал педиком и сломал нос? — австриец выдержал паузу, наблюдая, как парень съёживается. — Да, я знаю об этом. Соуп резко швырнул окурок, зажав дрожащие пальцы подмышками. Стыд снова начал печь глотку, переплавляясь в ядовитую злость, желание ужалить в ответ побольнее. — А ты что, замена? Утешительный приз? Мужчина не ударил, не зарычал, только во взгляде блеснула льдом закалённая сталь. — Он всё ещё любит тебя, если хочешь знать, — его голос остался спокойным, даже почти безразличным. — Моя любовь сейчас где-то в Сеуле. Жена, дети — всё как положено. Мы все проебали свое счастье, сержант. Гигант повернулся к плацу, наблюдая за Призраком, и его взгляд заметно потеплел. — Это не любовь. Но мы помогаем друг другу, — лёгкий кивок в сторону лейтенанта. — Я не люблю людей. Он — себя. Но если я споткнусь, он меня поймает. Если он заблудится в своих кошмарах — я верну его в реальность. Это не любовь, но для крепких отношений порой достаточно лишь понимания и уважительного отношения друг к другу. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Потому что ты злишься, ведь ждал, что он будет страдать и носить вечный траур по вашей «любви». И обижаешься, потому что думаешь, что он прыгнул ко мне в койку, как только ты уехал. Теперь ты хочешь его обратно, но тогда тебе придётся объяснить, почему ты орал «педик», а теперь ревнуешь к моему члену. Гоуст окликнул их с плаца, махнув рукой. МакТавиш машинально шагнул вперёд — старый рефлекс, сохранившийся даже спустя столько времени, — но Кёниг уже двигался на зов, его спина на мгновение заслонила солнце. Джон зажмурился, вдруг ясно представив другую реальность: его смуглые пальцы, вплетающиеся в светлые волосы. Его смех вместо немецкого акцента. Его право не стыдиться этой странной нежности, что годами копилась за грубой маской в виде черепа. Он быстро покинул плац, чувствуя, как старые шрамы горят под футболкой. Отец когда-то выжег их ремнём за то, что он заплакал на похоронах матери. «Мужчины не ревут», — рычал он. Теперь «мужчины» за его спиной тихо смеялись над только их шутками, помогали друг другу не запутаться в ремнях экипировки и пили чай по вечерам, сплетая пальцы под столом. Соуп закурил у ограждения, глядя как закат щедро разливается алой тушью. Он всё ещё мужчина. Всё ещё солдат. Вот только почему в глазах так печёт?