Зря отменили розги

Нормальными их отношения нельзя было назвать точно. О какой вообще нормальности может идти речь, когда они оба грязные извращенцы? Один великовозрастной, а другой малолетний. И самое ужасное, что оба это прекрасно понимают. Конечно, Саша Пушкин ведь уже не совсем ребёнок, чтобы не понимать, что лизаться в дёсна с преподавателем под яблоней в ночи — вверх идиотизма, а не романтики. Но его это, видимо, вообще не останавливало. Лез целоваться Пушкин резво и страстно, а потом недовольно мычал, когда Мартын Степанович его от себя оттаскивал. Увидит ведь кто-нибудь, а этому хоть бы что! Совсем совесть потерял, пока притирался стояком к бедру учителя в пустых коридорах. А что касается Пилецкого? Это вообще отдельная тема для разговора, к которой сам мужчина не спешил приходить даже в своей голове, иначе это точно обернётся очень долгим и болезненным процессом самобичевания. Нет ничего хорошего в том, что он завёл отношения с малолетним бараном. Мартын, конечно, это понимает и каждый раз клянётся себе, что больше не купится на пухлые губы и красивые глаза. Но всегда это обещание летит к чёрту, как и самоконтроль, моральные ценности и любые уставы. Это же Пушкин, как его можно не хотеть? Практика показала, что никак. Впрочем, если не брать в расчёт моральную точку зрения, то всех всё устраивало. Саша и Мартын отлично проводили вместе время, а на людях продолжали грызться. Хотя и вместе они всегда мягко препираются. Саша ведь до сих пор пишет всякий несвязный бред, который Пилецкий читает с замиранием сердца, а дорогой учитель всё также незаслуженно строг к Саше, что тот всегда высказывает. Идиллия. — Мартын Степанович, — с лаской тянет Саша, устраиваясь подбородком на груди учителя, — Вы ведь не спите. — Я сплю, Пушкин, и вам советую. Голос совсем не был сонным. Мартын никогда не любил, когда к нему приходят без приглашения, но Саша — особенный. Ему можно посреди ночи прибежать и начать читать глупый стих, потому что он непременно хотел, чтобы именно Мартын Степанович услышал его первым. Сейчас он, конечно, пришёл не ради стихотворения, но причина тоже была важная. — Мартын Степанович, — тянет Пушкин чуть капризно, поднимаясь повыше и почти нависая над учителем. — Вы тяжёлый, Пушкин. Мужчина нехотя открывает глаза и тут же сглатывает. Снизу вверх Александр казался писанным красавцем. Как и наоборот, но всё же. Ещё совсем юный, совсем недавно исполнилось семнадцать лет, точенные черты лица, приятный разрез глаз… Впору залюбоваться. А ещё, Пушкин, как и всегда, растрёпанный. Его кудри торчат во все стороны, словно мочалка, а форма в полном беспорядке. Куда-то делся кафтан и сюртук. Пришел к учителю полуголый к полуночи, да? Вот провокатор. — Чего вам, Александр? Голос становится теплее. Хороший знак. Пилецкий мягко оттаивает. — Я соскучился, — тянет юноша, — Мы давно не были вместе. Мартын Степанович с трудом не закатил глаза. Точно, как он мог забыть? Александр Пушкин ведь озабоченный. Возможно, всему виной его молодость и пубертат, но факт оставался фактом. Пушкин извращенец до крайности. И он никогда бы не пропустил возможность рукоблудия в общественном месте или в своей келье, когда за тонкими стенами спят другие лицеисты! — Вы наказаны, Александр Сергеевич, — фыркает Мартын, вновь прикрывая глаза, — Никакого сближения до вашей успешной сдачи экзаменов. — Но Мартын Степанович! — Саша аж подпрыгнул от возмущения, — До этого же ещё целый месяц! Вы не будете спать со мной целый месяц?! — Потише, Пушкин, — хмурится мужчина, скидывая с себя юношу на другую часть кровати, — И хватит седлать меня при каждой удобной возможности. Это раздражает. — Я против! — вновь отзывается Пушкин, — Вы не можете так со мной поступать! — Могу. Это была точка. Саша задохнулся возмущением и обиженно насупился. Конечно, он знал на что злится Пилецкий. В прошлый раз Пушкин крайне развратно удовлетворял любимого учителя ртом в пустом кабинете, когда в него влетел побитый Корф, которого, как позже выяснилось, избил Данзас за какие-то грубые слова. Саша успел спрятаться под столом и их, в итоге, не заметили, но Мартын Степанович теперь дуется, ведь их чуть не заметили. — Мартын Степанович, — мягко тянет юноша, кладя свою ладонь поверх пальцев Пилецкого, — Простите меня за тот раз. Я так больше не буду. Это была ложь, но всё же. — Я дурак, — Саша наклоняется и целует учителя в щёку, — И извращенец. Выпороть меня мало. Мартын поднимает одну бровь, чем немного смешит Пушкина. — Вы правы, зря запретили розги. Я совсем отбился от рук, — сожалеющим тоном говорит тот, медленно спускаясь поцелуями к вороту рубашки мужчины, — Но я очень сожалею и приношу искренние извинения. — Я понял, Пушкин, перестаньте! — недовольно шипит Мартын, шлёпая юношу по плечу. — Значит, извинения приняты? Пилецкий мог выдержать многое, но взгляд Пушкина… Ладно, его он выдержать тоже мог и если бы хотел, то скинул бы шалопая с кровати и отправил к себе. Но проблема в том, что он не хотел. Мартыну нравился Александр Пушкин, это очевидно. И Саша слишком часто стал этим пользоваться. — Приняты. И это просто снесло все тормоза. Пушкин, в своей излюбленной манере, уселся на Пилецкого, притираясь тощей задницей к животу, и полез целоваться так, как ему всегда нравилось. Быстро, сумбурно, горячо. Мартын этого экстаза не разделял, всегда пытался перестроиться на более медленный темп, но неизменно сдавался. Иногда это было даже забавным. Александр с ума сходил, когда учитель проявлял инициативу. — Перестань суетиться, — шипит Мартын, задирая подбородок, когда Саша снова лезет поцелуями вниз к воротнику. Сам Пушкин нормально раздеваться никогда не умел. Всегда получалось так, что он что-то рвал или растягивал. И ладно, за собственную форму он отвечает сам, но Пилецкий не собирается отчитываться перед начальством, объясняя, что сюртук ему порвал один мальчишка в порыве страсти. Саша нетерпеливо ёрзает, почти одним махом скидывая с себя рубашку, и поджимает губы, когда Пилецкий нетерпеливо избавляться от одежды. Ну издевается, это точно! — Мартын Степанович… — Нет. Я не смогу нормально раздеться, когда вы лезете целоваться. Саша надулся, возмутился и заткнулся. Зато его шаловливые пальцы нашли пуговицу на брюках Мартына Степановича и теперь его целью на сегодняшний вечер было содрать штаны со стройных ног. — Александр. — Что? Раздевайтесь, я не лезу целоваться. Хитро улыбнулся Пушкин и спустился ниже, устраиваясь между ног. Да, ему тут определенно нравится. Вид того, как резко покраснели щёки Мартына Степановича стоил свеч. Смущается учитель часто, каждый раз, стоит им заняться чем-то непристойным. Но ему точно это нравилось, иногда даже больше Саши. Пилецкий резко выдохнул, стоило почувствовать, как пальцы Александра ощутимо надавили между ног. Конечно, ну кто бы сомневался! — Александр, руки. Саша фыркнул, закатил глаза, но руки убрал. Зато со всем удовольствием наклонился и накрыл выпуклость на нижнем белье ртом. Мартын чуть не закричал, сразу же хватая Пушкина за волосы. — Пушкин, вы! Юноша поднял глаза, покрываясь неровными красными пятнами, и опустил голову, вбирая в рот как можно больше. Ткань становилась влажная, член твёрдым, а упрямство Пилецкого ослабевало на глазах. Всё же, он просто капризничает, когда говорит, что против и это Пушкин тут извращенец. Как только хватка в волосах ослабла, а после и вовсе ушла, Саша осмелился поднять взгляд. Пилецкий, безумно красный, дрожащими руками пытался избавиться от своей рубахи. Пушкин не удержался и надавил языком сильнее, посасывая и откровенно издеваясь. Видеть, как слаб Мартын Степанович перед этим жестом прельщало и тешило самолюбие. Всё-таки отлично он ртом работает! Но стоило Сашке отстраниться, дабы наконец стянуть штаны и нижнее бельё, как его за волосы потянули наверх. Пилецкий хмурился, смотря Саше в глаза. — Только попробуйте снова полезть туда ртом, — неизменно официально, как и всегда, говорил мужчина, — Иначе целоваться я с вами не буду, пока вы не помоете рот с мылом. — Жестоко, Мартын Степанович, — хмыкнул Пушкин, обвиваясь руками вокруг шеи учителя и чувственно притираясь о голый живот стояком. Пилецкий тяжело вздохнул, спуская Александра аккурат себе на бёдра и элегантным движением расстегнул его брюки. На то, как изящно ладонь обхватила член Пушкина, можно будет дрочить одинокими вечерами. Саша уже проверил. Длинные пальцы кружились по стволу, натирая, а большой неизменно надавливал на головку. И тут Сашу переклинило. Он простонал, потом уткнулся учителю в плечо, продолжая стонать и кусаться. Мартын Степанович старался думать, что это просто из-за того, что Александр — юноша, который до этого ни разу не предавался любовным утехам. Или всё тот же пубертат. Но факт снова остаётся фактом, Пушкин чувствительный и громкий, так что затыкать его необходимо. Мартын наклонил голову, целуя Сашу и ускоряя руку. То, какой дрожью било это дерзкое тельце, было даже приятно. А потом ладонь юноши вновь обхватила достоинство Пилецкого, на этот раз освобождая его от нижнего белья, и стараясь подстроиться под темп. Теперь сдерживаться и держать ситуацию под контролем стало сложнее. Впрочем, ласки Пушкина были уж слишком сумбурными, чтобы лишать рассудка. Саша отстраняться не желал даже тогда, когда откровенно задыхался. Ещё и недовольно мычал, что Пилецкий отстраняется. — Быстрее, быстрее, — шептал Саша, двигая бёдрами и стараясь не забывать двигать ещё и ладонью на чужом члене. — Скоро? — тихо спросил Пилецкий, делая слитное движение бёдрами и сдерживая мычание. — Да, скоро, да… Найдя губы ученика, Мартын Степанович навалился на него, заставляя расставить ноги шире. Кажется, это довело молодого извращенца и тот сразу же кончил, залив спермой живот Пилецкого. Тот сразу же обмяк, заваливаясь назад и прикрывая глаза. Устал. Мужчина хмыкнул, доводя себя за пару быстрых движений правой рукой, пока левой мягко поглаживал щиколотку Пушкина. Жаль, не осталось сил думать, какой он извращенец. — Мартын Степанович, — лениво тянет Пушкин, вновь заваливаясь на учителя, — А давайте ещё раз? — Господи, нет! Ложитесь спать, Пушкин! — Ну пожалуйста! Мартын Степанович закатил глаза и дёрнул Пушкина за кудряшки. Нет, это было просто невыносимо.