Особенности французско-английской коммуникации

Тэлбот сидел прямо на краешке стола, беззастенчиво сдвинув в сторону бумаги с какими-то, наверняка невероятно важными, расчетами. Что поделать, если других здесь не водилось. Как не водилось и лишних стульев, а тот единственный, что всё-таки присутствовал, был уже занят. Они пили, сидя в лаборатории де Ре где-то в сырых дворцовых подвалах. Если кто-то и хотел возмутиться наглому проникновению вражеского маршала во французский дворец, то он благоразумно молчал. Да и какой безумец посмел бы возразить одновременно и маршалу де Ре, и святейшему епископу, когда они изволили проявить столь поразительное единодушие. Они пили за весну, за цветущие в королевском саду ирисы, даже за гомункула, грустно хлопающего глазами с полки в углу и пытающегося вытянуть из реторты мерзкие на вид отростки. Де Ре ему только иногда подкидывал сахар, каждый раз интересуясь, не желают ли их преосвященство взглянуть поближе на чудо творения жизни. Их преосвященство, естественно, не желали. Зато строили такое прекрасное в своей надменности выражение лица, что Тэлбот всерьёз раздумывал, стоит ли вставать на колени и начинать молиться на эту святыню. В целом, на единственную святыню, на которую он был готов молиться. Они пили за всё подряд, но только не за победу. Этой темы они неосознанно избегали. Как будто боялись нарушить то хрупкое равновесие, которое царило между английским и французским маршалом, между почти победителем и почти побеждённым. Между почти предателем и почти верным. А впрочем, почему “как будто”... — Messire maréchal, — поистине царственным жестом качнул кубком Кошон, — не наполните кубок? Мессир маршал тяжело выдохнул. По загривку пробежали мурашки. От этого мурчащего тона, а может и от влажной духоты подвала перехватывало дыхание. Он потянулся к препараторскому столу, на котором гордо возвышалась бутыль с вином. Потянулся, чтобы у самого горлышка столкнуться пальцами с де Ре. В глазах французского маршала читалось отражение его собственного удивления. — Мессир маршал, — протянул Тэлбот, по привычке ставя ударение куда придётся. Язык страны, с которой сначала так долго воевал, а теперь собирался также долго завоевывать ее святейшего епископа, он знал не слишком хорошо, понимая в лучшем случае через слово, а говоря и того хуже. — Messire maréchal, — эхом повторил де Ре. Тэлбот с хищной улыбкой повернул голову к восседающему на единственом стуле Кошону и, почти мурча, уточнил: — Ну, ваше преосвященство, кого из мессиров маршалов вы изволили просить? — Конечно же вас, mon cher, — их преосвященство изволили смутиться, едва заметно заалев щеками. Тэлбот с грацией большого кота спрыгнул со стола, подходя, чтобы с учтивым поклоном налить вино. Он бы сел рядом, прямо на пол, будто случайно облокотившись на чужое колено, чтобы святейший епископ почти благословением возложил руку ему на голову. Да только один лишь взгляд на выщербленные камни пола навевал тоску и мысли о холоде пыточных камер. А значит сидеть мы будем на столе, тем более, что хозяин лаборатории совершенно не против. Смазано проведя пальцами по кисти с кубком, Тэлбот выпрямился, натыкаясь на задумчивый взгляд от препараторского стола. Де Ре показательно скривился: — Аж смотреть противно… — Не завидуйте, магистр де Ре, — усмехнулся Тэлбот, демонстративно прикладываясь поцелуем к епископскому перстню, а потом и к кисти. Он бы и ещё к чему-нибудь приложился, да только стоило соблюдать хотя-бы подобия приличий. Тем приятнее было поймать едва уловимое подрагивание чужих пальцев. Признайте, святейший епископ, вам нравится: и эта наглость, и это восхищение. Смущает до алеющих скул, но нравится. — Зависть — большой грех, — поднял два перста святейший епископ, будто проповедь читал. Будто они не в лаборатории, а в храме. — Лучше присоединяйтесь…. — вскинул кубок Тэлбот. Не к пьянке, нет, пьём мы с вами, магистр, давно. Присоединяйтесь к нам, сдалась вам эта ваша королева, эта святая девка, променявшая вас всех на бога, когда тут целый святейший епископ: прекраснее любой королевы и святее любой святой девки. Для Тэлбота святее. С великим наслаждением любовался он, как вытягивается лицо де Ре. “Да не дай Бог…” — отчетливо читалось на нём. Кажется чародей и алхимик как никогда был близок к вере. — Чтобы я, с вами, с английским варваром… — нарочито громко возмутился он. — Как-как вы меня назвали, магистр? — это обращение Тэлбот слышал и раньше. Да и, что уж там, сам использовал временами. И всё-таки от магистра де Ре оно звучало неожиданно. — Английским варваром, messire Talbot, — протянул де Ре, мешая английский с французским. Тэлбот задумался, находя среди вязи французского языка что-то знакомое. А потом… он вдруг расхохотался. Громко, до слез, сползая со стола и всё-таки позволяя себе уткнуться лицом в колени Кошону. Тальбу — вместо привычной фамилии, это… Тэлбот совершенно неприлично ржал, чувствуя, как успокаивающим жестом гладят его по голове, по спине. Он смеялся и не мог остановиться. Тальбу… — Позвольте спросить, что вас так рассмешило? — Кошон, само терпение и святость, не только подал и придержал кубок, но и руку на голову возложил. Не столько, впрочем, помогая, сколько поглаживая затылок, как большому коту, вроде того, которого принес ему Тэлбот. — Тальбу, — старательно подражая французам протянул Тэлбот. — В вашем языке оно звучит слишком забавно… Он запрокинул голову, всё-таки опираясь на колено святейшего епископа. Их преосвященство и магистр де Ре переглянулись. “Английские варвары, что с них взять” — читалось на их лицах. — Ну что, — сверкнул улыбкой Тэлбот, вскидывая кубок, — я предлагаю выпить за нас. За мессиров маршалов и святейших епископов! В дружном салюте вскинули они кубки, из пробирки в углу хлюпнул гомункул. Эта странная пьянка продолжалась.