Jukai

Фургон медленно полз по лесной дороге. Под колёсами хрустела влажная подстилка из листвы и веток, и каждый звук отдавался в замкнутом пространстве кабины так, словно лес был не фоном, а участником — живым и внимательным. Внутри было тепло, пахло острыми снеками, кофе и мужским одеколоном, которым Чонгук обрызгивал всё вокруг, обычно целясь себе в шею.   Джимин сидела, поджав под себя ноги, плечо обнажено — одеяло сползло, и Чонгук едва заметно коснулся её кожи взглядом, но не рукой. Он знал, как она реагирует на прикосновения, особенно теперь, когда между ними была неделя брака и тысяча огней на стоянках, где они не могли дождаться, чтобы закрыться изнутри.   — И снова мы здесь… — устало выдохнула Джимин.   Последняя остановка в людном месте была чёрт знает когда, и уже тогда снаружи была ночь и полное отсутствие ощущения времени.   — Жутковато, да? — усмехнулся Чонгук, не глядя на неё. Свет фар вырывал из темноты древние, изломанные стволы, словно перебитые спины диких животных. — И, спешу напомнить, что поездка сюда была твоей идеей. Я — просто водитель в наш медовый месяц.   Джимин не ответила. Она смотрела в окно, на переплетающиеся тёмные тени, за которыми были ещё тени и ещё, ещё, ещё — кто знает на сколько километров вперёд.   Фургон замедлил ход. Чонгук выключил двигатель, и лес тут же захлопнулся вокруг них тишиной. Такой плотной, что в ушах звенело.   — Мы на месте, — сообщил он почти что радостно. — Наконец, Аокигахара. «Лес самоубийц». Знаешь, почему он так называется? Потому что нужно быть самоубийцами, чтобы приехать сюда в свой медовый месяц…   — Дзюкай звучит лучше, — сглатывая привычное для этого места волнение, сказала Джимин.   — Море деревьев, — перевёл Чонгук, отстёгивая свой ремень безопасности и проходя в ту часть фургона, где располагалась их мини-спальня.   Он не был знатоком японского, но так часто путешествовал странами Азии, что пару фраз всё-таки выучил.   — Потрясающее место для молодожёнов…   — Особенно ночью, — с сарказмом сказала Джимин.   — Зато никто не будет мешать.   Чонгук поцеловал её медленно, с нарастающим жаром, будто хотел отогнать холод, от которого Джимин едва заметно подрагивала, не подготовленная к довольно холодным летним ночам. И всё было так, как прежде: тепло, крепко, на грани одержимости. Он провёл ладонью по её шее, остановился у линии челюсти, но звонкое щёлканье снаружи не дало им увлечься.   Сначала они подумали, что это крыша. Может, ветка. Может, енот. Но потом снова. Щёлк. Как будто коготь — острый и длинный — царапнул по металлу одной из дверей.   — Ты это слышал? — Джимин резко отстранилась.   — Наверное, какой-то зверь, — ответил Чонгук, слишком быстро, слишком уверенно.   Он знал, что не имеет права испугаться первым. В их паре Джимин — любительница ужастиков, рискующая умереть от разрыва сердца из-за малейшего шороха, а он — её заземление. Поэтому они ездят по таким местам вместе, чтобы пощекотать себе нервы, но при этом сохранить здравый смысл.   Снаружи зашелестели листья. Сперва тихо, затем громче, накатывая шелестящей волной на фургон и заставляя его вздрогнуть. Но может это всё было живое воображение Джимин. Она постоянно выдумывала всякое, будучи слишком впечатлительной и немного зависимой от парализующего страха, который сжимал её сердце в тиски, пока Чонгук не возвращал её на землю какими-нибудь шутками. Это была необходимая ей доза адреналина, чтобы чувствовать себя живой.   — Ты знаешь, что в Дзюкае водятся оборотни? — спросил Чонгук вполголоса, глядя на неё из-под густых ресниц. — Некоторые верят, что это духи тех самоубийц, что так и не смогли покинуть этот мир. Они становятся хищниками. Сначала рыщут рядом. Потом зовут по имени и увлекают за собой в чащу. Так стая пополняется.   Джимин нахмурилась, не оценив его выдумку.   — Бред.   — А ещё говорят, что в этом лесу призраки могут принимать облик тех, кого ты любишь, — продолжал он, переводя взгляд на окно, в котором бликами отражался свет лампы. — Чтобы ты открыл дверь. Чтобы ты впустил их внутрь.   Она подтянула одеяло повыше, в нерешительности покачивая головой.   — Тут и оборотни, и призраки? Ты издеваешься? Как они тут уживаются?   — Давай спросим у них, — усмехнулся Чонгук, потянувшись к двери. — Эй, оборотни! Эй, призраки…   — Чонгук, не ходи туда! — кричащим шёпотом, побаиваясь, что кто-то и правда может их услышать, проговорила Джимин.   Но он смело шагнул наружу, оставив дверь нараспашку. Через мгновение до неё донёсся его крик — хриплый, из самых глубин горла. Страх за него был сильнее страха за себя, потому она сразу подскочила, готовая давать отпор голыми руками любым мифическим существам, и в тот же момент Чонгук заглянул в окно, освещённый светом задних фар, с вытаращенными глазами и ужасом во взгляде. Джимин закричала, отшатнулась, ударилась о стенку и услышала приглушённый заливистый хохот.   — Прости, не удержался, — вытирая слёзы в уголках глаз, Чонгук забрался обратно в фургон. — Видела своё лицо? Твой испуг — на вес золото.   — Дурак, — процедила она, заворачиваясь в одеяло и отворачиваясь к стене, чтобы не видеть его самодовольного лица.   — Эй, ну не дуйся, — Чонгук прижался к ней сзади, заправляя непослушные растрёпанные локоны ей за ушко. — Обиженных съедают в первую очередь.   Она лишь тихо цокнула языком.   Позже, когда тьма за окном стала синей, а фургон наполнили ароматы готовящегося ужина — лапши с грибами, овощей и термоса с чаем — они ели молча. Чонгук время от времени поглядывал на неё, но Джимин всё ещё была отстранённой, почти задумчивой.   — Ты всё ещё злишься на меня?   — Немного, — призналась она. — Я испугалась, когда ты закричал.   — Тогда мне придётся это исправить, — его рука нашла её колено под небольшим раскладным столиком, и он медленно повёл её вверх. — Только ты не кричи слишком громко, ладно? А то призраки ещё решат, что тебя нужно спасать от меня…   Секс был долгим, медленным и очень расслабляющим после такой напряжённой дороги. Они двигались в полутьме — только свет над приборной панелью освещал угол потолка, и шелест листьев снаружи казался почти ритмичным, будто лес подыгрывал им в этой плотной, вязкой ночи.   Джимин прижималась к Чонгуку, задыхалась, теряла голову, а он шептал ей что-то на японском, не факт, что правильно, но с удовлетворением из-за того, как отзывалось её тело на другой язык.   Когда они, вспотевшие и удовлетворённые, лежали рядом, завернувшись в одно одеяло, радио бормотало японскую попсу. Свет в кабине приглушённо горел, и всё казалось удивительно обычным, мирным, как в любую другую ночь в их долгом путешествии.   Вымотанная сексом и нервами Джимин быстро засопела, а Чонгук разглядывал её в тёпло-жёлтом свете, поражённый и очарованный её красотой так же, как год назад, когда они впервые встретились.   Пока новый щелчок не потушил лампу. Вместе с ней умолкло радио и тихое гудение печки. И фургон погрузился в идеальную тишину.   Чонгук осторожно приподнялся, боясь потревожить Джимин. Она так устала, а завтра у них в планах было исследование леса и фотосессия, потому он решил её не будить. Перемещаясь в темноте, он натянул брюки, футболку и кеды, прежде чем выйти на улицу.   У подножия горы Фудзи ночь была влажной, совсем не летней, и сырой пронизывающий холод то и дело забирался Чонгуку под футболку, пока он возился с фонариком.   Он открыл капот, ковыряясь в темноте и ругаясь себе под нос из-за вечных проблем с этой железякой. Как бы хорошо он ни ухаживал за машиной, она стабильно подкидывала ему проблемы в путешествиях — то колесо пробито, то кондиционер барахлит, а теперь вот что-то с аккумулятором.   «За что мне это?» — спрашивал он себя, как вдруг расслышал приближающиеся шаги. Мягкие, точно босыми ступнями по мху.   — Джимин? — в его голосе прозвучало столько удивления, когда он обернулся и направил на неё фонарик.   Она стояла в паре метров от него. Её прежде обнажённое тело теперь было прикрыто свободной клетчатой рубашкой, покрытой тёмными бурыми пятнами и до боли знакомой, в отличие от всех тех новых вещей, что она собрала с собой в медовый месяц.   — Ты почему не спишь? — он шептал без как таковой причины, точно зная, что в этом огромном лесу они совсем одни. — Возвращайся в фургон.   Она решила ослушаться, пользуясь тем, что он отвернулся обратно к капоту, и подошла ближе. Её тонкие руки обвили его талию, и она навалилась на него сверху мёртвым грузом.   На секунду его сердце оттаяло. В темноте леса, среди безмолвных деревьев, её прикосновение казалось знакомым, почти спасительным.   Он отложил фонарик и обнял её в ответ — машинально, с облегчением, будто хватаясь за что-то живое в мёртвой тишине.   Но это длилось не больше секунды.   Пальцы на его животе были ледяными, костлявыми. Не просто холодными — они тянули тепло из него, вызывая неприятные мурашки. Эти объятия были неуютными. Слишком крепкими. Они не грели — они душили. Но и это не настораживало так сильно, как внезапное осознание, что тело, прижавшееся к нему, не дышит.   Чонгук замер в оцепенении, прислушиваясь ещё внимательнее к отсутствующему биению сердца, и подпрыгнул в испуге, услышав вопросительное:   — Чонгук?..   Голос Джимин, слабый и сиплый от сна, доносился вовсе не из-за спины, а из глубин фургона.   Он отшатнулся в испуге, и «Джимин» — та, что только что стояла рядом, — растворилась в темноте, исчезла без следа, не считая ощущения ледяных пальцев на животе.   Чонгук бросился назад, к входу в фургон, где настоящая Джимин, всё ещё замотанная в одеяло, нежилась в тёплой постели.   — Ты выходил? Зачем? — спросила она, морщась от света фонарика, который метался от одной стены к другой.   — Выходил, — проговорил Чонгук, сам не свой. — Просто… с машиной что-то. Свет и тепло пропало. Но там так темно, что лучше дождаться утра и тогда посмотреть.   До рассвета оставалось всего ничего. Они могли бы пока обойтись фонариком и одеялом, под которое Чонгук нырнул прямо в одежде.   — Я же говорила не ходить туда, — пожурила его Джимин, сразу же заключая в утешительные объятия. Они должны были успокаивать, но её тепло казалось чужим и далёким после пережитого им ужаса, и не могло его согреть.   Чонгук лежал, не в состоянии закрыть глаза, отключится или хотя бы попробовать забыть то, что услышал и увидел, то, что произошло за стенами их уютного убежища.   Сегодня именно ему нужно было заземление, поскольку риск сойти с ума от ужаса был слишком велик.   — Ты помнишь, как мы познакомились? — зашептал он, считая необходимым заполнить тишину.   — Мхм, — промычала Джимин. — На дороге, прямо на выезде из этого леса. Я ловила попутку до города, а ты чуть не сбил меня на фургоне. Ты тогда назвал меня самоубийцей, что вылезла на дорогу…   — Очень красивой самоубийцей…   Джимин пропустила его комплимент мимо ушей, бормоча после сладкого зевания:   — Ты тоже был самоубийцей — так летать по трассе, — в её голосе слышался ненавязчивый упрёк. — Не потому ли это место такое особенное для нас?   — Оно чуть не погубило самую горячую парочку самоубийц на свете, — Чонгук хохотнул.   Но Джимин нет.   — Чуть, — повторила она с какой-то странной насмешкой. И добавила уже почти во сне: — Люблю, когда ты так нас называешь...   Чонгук дёрнулся.   Внезапное ощущение дежавю осело горечью на его языке и сковало всё тело.   — Что ты сказала?   Он ждал ответа, но его не последовало. Только ровное, почти демонстративное дыхание, выдавало, что она уже спит. Или не спит, а только делает вид.   Слова, вырвавшиеся из её полусонных уст, эхом отдавались в его голове, как будто он уже слышал их — именно так, в такой интонации, с тем же странным, беззлобным сарказмом, который леденил кровь.   «Люблю, когда ты так нас называешь…»   Это её «нас» подтолкнуло его к правильной мысли, накрывая коротким озарением, как внезапный удар по затылку — словно кто-то выдернул ковёр реальности из-под ног, и он рухнул вниз, прямо в тот день год назад, когда всё действительно началось — или закончилось.   Трасса, петляющая вдоль стены из деревьев, твёрдый руль под пальцами… Чонгук видел и чувствовал это прямо сейчас.   Тогда он летел слишком быстро с ветром в окнах, музыкой и громким стуком в висках из одного увлекательного путешествия в другое. Он был воодушевлён, даже счастлив. А Джимин выскочила прямо перед ним.   Он не успел. Он не мог. Даже если бы нажал на тормоз за секунду раньше — ничего бы не изменилось.   Ёжась от накативших воспоминаний, он до сих пор слышал тот глухой удар, чувствовал, как машина подлетела, как отбросило тело, будто тряпичную куклу. И потом — всё. Ни руля, ни дороги. Только стекло вдребезги, оборвавшаяся музыка и море деревьев, принимающих в свои объятия.   Но самое страшное было потом.   Они стояли посреди дороги. Чонгук — с рассечённым лбом и вывернутым под неестественным углом плечом. Джимин — с вывернутой ещё круче шеей.   — Ты... в порядке? — спросил он тогда, не чувствуя никакой боли из-за шока.   — Ты чуть не убил меня, — прошептала она. — Чуть не убил…   Он смеялся сквозь боль и панику, потому что это звучало безумно. Как можно чуть не убить человека, которого только что сбил на полной скорости?   А что было потом? Потом они остались в лесу. Его фургон каким-то образом завёлся, и она села рядом, будто ничего не случилось. Они поехали вдоль деревьев — всё глубже, дальше от дороги. Ни одной встречной машины. Ни одного сигнала из внешнего мира. Ни самого мира, кроме этого, где всё, по странному недоразумению, казалось настоящим: трепетное знакомство, сумасшедшая влюблённость с первого взгляда, брак и медовый месяц.   Но сейчас, лёжа рядом с её телом, таким родным, но чужим, он понял: это была не любовь, что встречается всего раз в жизни. Это был лес. Лес, где всё начиналось со смерти и заканчивалось ею же. Лес, из которого невозможно было выбраться.   Этот фургон как гроб на колёсах. Эти ночи как туго затянутая петля. Эта встреча — случайность, соединившая два последних вздоха.   — Джимин… — прошептал Чонгук.   Он смотрел на её лицо в свете фонарика — спокойное, почти умиротворённое, ведь всё самое страшное давно осталось позади. И от этого становилось невыносимо тоскливо.   — Мы умерли, да?.. — выдохнул он.   Джимин приоткрыла глаза, устав притворяться, и в них Чонгук не увидел ни удивления, ни страха. Только светлую грусть.   Она медленно протянула руку и ласково потрепала его по щеке.   — Но ведь я всё равно тебя встретила, — прошептала она. — Даже так. Даже здесь.   Он не знал, что сказать. Горло сжалось. Всё в нём противостояло истине, пыталось отрицать очевидное, но тело знало раньше разума.   — А лес?.. — он приподнял голову, выглядывая в окно. — Я вышел… и видел… тебя. Другую.   Она не сразу ответила. Пальцы её скользнули к его волосам в попытке унять нарастающую тревогу.   — Он тянет, — наконец пролепетала она. — Лес... Он показывает то, что спрятано глубоко в подсознании, если таковое у нас имеется. То, что мы не успели простить: себя, других, обстоятельства.   Он вздрогнул, всё пытаясь принять, что его чувства — иллюзия. Как и её руки на его теле.   — Но почему она похожа на тебя?   Джимин улыбнулась, тепло, мягко, с нежностью, адресованной глупому ребёнку, что донимал её глупыми вопросами. Причём явно не впервые.   — Потому что ты всё ещё не отпустил. А он это чувствует. Здесь всё живёт памятью. И болью. Особенно болью. Так что не ходи в лес один.   Он повернулся к стеклу. Лес за ним больше не казался просто деревьями. Он навис со всех сторон как клетка.   — Но фургон… — начал Чонгук. — Тут всё по-другому.   — По-другому, — подтвердила Джимин всё с той же терпеливой улыбкой. — Тут тепло и уютно, тут мы живы и в безопасности. Настолько, насколько вообще можно быть живым… после.   Он моргнул, и лампа над приборной панелью снова зажглась, а радио зашептало заученную уже наизусть песню. В отражении стёкол остались лишь они двое. Реальные и нереальные одновременно.   Чонгук вздохнул и впервые за долгое время почувствовал, что воздух в лёгких не режет, а греет изнутри. Как будто здесь, в этой замкнутой коробке, действительно было место, где он мог остаться. Где они по-прежнему существовали, любили, ели, верили в городские легенды и боялись призраков.   — Поэтому не уходи больше, — попросила она. — Хорошо?   Он кивнул, не догадываясь, что обещал ей это уже сотни раз, а потом всё равно выбирался наружу, чтобы починить неисправность их призрачной реальности.   — Завтра опять в путь, — напомнила Джимин. — Мы ведь любим путешествовать в жуткие, сюрреалистичные места, а что может быть страшнее Дзюкая?   Он кивнул снова, уже чуть увереннее. Потому что знал: завтра они поедут по той же трассе, вдоль тех же деревьев, и всё будет так же, как вчера и как сегодня. Продолжится их маленькое путешествие в никуда как незнакомцев, влюблённых и даже женатой пары. Это будет их раем и адом, а лес за окнами — лишь фоном, чернильным пятном, размытым границами их последнего дома.