Восток/Запад

Вот, что происходит со мной сейчас. Я, и так пару дней не спавший, остаюсь на ночное дежурство из-за какой-то мелочи, которая разозлила Быкова. Сегодня это несвоевременная запись на МРТ, из-за которой Кудрин из пятой палаты пробудет в пятой палате два дня сверх положенного. Ситуация меня раздражает, но я не хочу портить резюме перед возвращением в Америку, поэтому стоически остаюсь в ординаторской и даже бровью не выдаю своего недовольства, пока Быков на меня кричит. Я-то знаю, он кричит в пустоту своего черного сердца! Рольшторы сегодня до упора подняты, а я стою прямо рядом с окном. Вместо того, чтобы слушать и пропускать через три сита, я смотрю в пустоту московской ночи. Деревья в больничном дворе еще голые и унылые, за зиму от рябин и кленов остались только стволы да ветки. Вместо непрерывного белого полотна на земле лежат одинокие слипшиеся куски снега, потерявшие рыхлость и заросшие ледяной коркой. Ранняя весна. Из нового корпуса выбегает пара, парень под руку с девушкой. Парень целует девушку взасос, поднимает ее над землей и начинает кружиться на месте, а потом влюбленные целуются взасос еще раз. Понимаю их радость, но не разделяю. Медленно, тяжело тащится к ограде пожилая женщина, переваливается с ноги на ногу, останавливается через каждые пару шагов, и я думаю, что ей бы стоило задержаться в больнице подольше. Ей, а не мне! Я уже знаю, куда эти люди пойдут дальше: направо, вдоль заброшенного хлебозавода, мимо хрущевок к шестиполосной трассе. Пять минут проковыляют по гололедице, краем глаза отметят билборд с красоткой, позирующей в бикини на фоне двух работяг-шиномонтажников, спустятся в метро, а потом поедут вниз и вниз до пересечения с красной веткой, а потом ещё вниз, вниз, вниз… Накричавшись, Быков остывает, на глазах добреет и наконец уходит из ординаторской, а мы, интерны терапевтического отделения, возвращаемся к жизни. Первым из оцепенения выходит Лобанов, сегодня этот счастливчик отправится домой кормить Олю, свою беременную жену, помидорами. Ему не терпится поскорее уйти, он о чем-то активно жестикулирует и рывком снимает свое пальто со спинки стула. Подол пальто пролетает над письменными столами и задевает Игоря XV, любимый и единственный цветок Быкова. Бедное растение начинает падать. Я бы не жалел Лобанова, останься он на ночное дежурство, но годы бейсбольных тренировок берут свое, поэтому я ловлю горшок в полёте, и на полу остается только горстка грунта. Пока Лобанов пристыженно ее подметает, я сажусь на диван и думаю о своей спортивной карьере. И в школе, и в колледже я был питчером, но всегда думал, что, если с этим не сложится из-за травмы или конкуренции, кэтчер из меня тоже выйдет нехилый. Эта мысль так и осталась мыслью, даже шуткой, в детстве самоуничижительной, в юности гейской, но и отточенные подачи мне оказались теперь ни к чему. Романенко наблюдал за нами с Лобановым издалека со скучающим выражением на лице и PSP в руках. Пока я шел к дивану, мы встретились взглядами, и Романенко сразу уставился обратно в приставку. Сегодня он остается на дежурстве со мной, но пока на меня никакого внимания не обращает. Романенко занят важным делом: как можно скорее проводить Лобанова за порог ординаторской. Лобанов, воспрявший духом после минутного смятения, то ли сочувствует Романенко, то ли над ним стебется, но в итоге хлопает его по плечу и желает удачи. Меня Лобанов полусознательно игнорирует, поэтому я добродушно говорю “Удачи, Семён” и смотрю, как он неловко кивает и уходит. Как только Лобанов оказывается за дверью, Романенко переводит взгляд на меня. Он делает два быстрых, решительных шага к дивану, опирается ладонью о его спинку, перепрыгивает через нее, как паркурист, и наконец усаживается рядом со мной. Головой Романенко ложится ко мне на плечо, ноги закидывает на кофейный столик, а пальцы просовывает под мою футболку-поло. Делает вид, что остается ради меня, а не из-за того, что перепутал истории пациентов. У нас не так много общих тем для разговора, поэтому переходим сразу к делу. Я ломаюсь, что-то мямлю о том, что в ординаторскую могут зайти, а член от этой мысли только твердеет. “Мм, энд хау дас зэт мэйк ю фиил?” — спрашивает со специально плохим акцентом и улыбается, хочет немного меня помучить. Его моими цундере-замашками не проведешь, поэтому он опускает руку, которая залезла ко мне под футболку, к ширинке моих брюк и начинает поглаживать мой член сквозь одежду. Убедившись в серьезности моих намерений, Романенко расстегивает ширинку моих штанов, а потом выворачивает пояс в жалких попытках оголить меня чуть сильнее. Я приподнимаюсь с дивана, и Романенко резко стягивает с меня и штаны, и трусы. Вообще-то вышло совсем не сексуально. Романенко строит из себя бэд боя, но мы оба знаем, что никаких питчеров-кэтчеров сегодня не будет, и вообще дальше минета дело не продвинется, в конце концов, какая-нибудь медсестра действительно может зайти (одеться успеем, Быков дрессировал нас, как собак Павлова, чтобы мы научились определять расстояние от человека до двери за диваном по звуку шагов). В жизни Глеб Романенко куда благоразумнее меня, ведь это я сижу перед ним в Москве, а не он передо мной в Бостоне. Сижу перед ним со спущенными штанами в Москве, а не он передо мной, но это пока. Романенко аккуратненько оставляет засосы на моих ключицах, оттянув ткань футболки, чтобы не испачкать ее слюной. Постепенно он притягивает меня к себе и поворачивает за плечи так, чтобы мы смотрели в одном направлении — на стену между кухней и компьютерным столом, за которым Быков играет в скайрим. Я ложусь затылком на грудь Романенко, как на шезлонг, а он обнимает меня сзади, одной рукой на моих нижних ребрах, другой на члене. Ему хочется по-быстрому кайфануть, поэтому секс в ординаторской похож на фастфуд — слаженный механический процесс, который удовлетворяет ровно настолько, чтобы захотелось его повторить. Романенко относится к этому процессу серьезно: чтобы я не скомпрометировал нас излившейся не туда спермой, он снимает с меня футболку, выворачивает ее наизнанку и накрывает ей спинку дивана. Теперь я могу кончить на любое расстояние от подвздошной области до подреберья и не переживать о пятнах на велюровой обивке. За этот галантный жест я целую Романенко в треугольную область под нижней челюстью. Вчера Романенко спал с некой Аней, от которой у него на шее появилась пара свежих засосов. Поставить рядом с ними еще один засос Романенко мне не разрешает, и в наказание поднимает левую руку к моему рту, засовывает внутрь два пальца и не вытаскивает, пока я как следует с ними не поработаю, а потом растирает слюну по моим губам и щекам. Он не убирает левую ладонь с моей щеки, но милосердно дает мне разорвать зрительный контакт. Смотрю на свою голую грудь, и внезапно накатывает грусть: я никогда не стану настоящим твинком — у меня слишком много тестостерона и еще я ненавижу делать эпиляцию. Не стану твинком, но и никем другим я стать не могу, поэтому с Романенко у нас, наверное, ничего не выйдет. По мере движения к развязке отделять эту мысль от наслаждения хочется все меньше и меньше. Кончил сам — помоги другу, поэтому я становлюсь на колени перед Романенко и целую ткань его джинсов, пока он надевает на себя презерватив. Я поднимаю взгляд только чуть-чуть, и щедрый Глеб Романенко дает мне недолго полюбоваться своим эрегированным членом, а потом проталкивает его внутрь дюрекса и гладит меня по голове, приглашает начать. Вожу языком по члену туда-сюда, обхватываю его губами, вставляю в себя на всю длину, не такую уж и большую, и втягиваю щеки. Резинка кажется таким же непреодолимым препятствием, как поверхность зеркала. Значит ли это, что мое отражение — это член Романенко? Как бы хотелось сорвать презерватив и отсасывать Романенко, пока его сперма не окажется в моей ротовой полости, а потом в пищеводе, животе, крови, чтобы на следующий день я ходил по палатам и в случайные моменты вспоминал, что теперь между моим телом и Глебом границы нет! Но, как я уже говорил, никаких трансгрессий на ночных дежурствах, к тому же у меня кровоточат десны. Я ненадолго останавливаюсь, смотрю на Романенко, улыбаюсь ему, трусь щекой о его выпирающие тазовые кости и возвращаюсь к работе. Думаю, как ему отсосала Аня, с которой Романенко спал вчера, или Инга, с которой он спал на прошлой неделе. Я люблю, когда он делится со мной подробностями, но бодикаунт в неделю у Романенко падает, и это меня тревожит. Уж не впал ли он в депрессию? В ординаторской ночью такой мягкий, приглушенный свет, такая умиротворенная атмосфера. Я бы не хотел, чтобы из нас двоих впал в депрессию Романенко. В конце концов он отталкивает мою голову. Первые посткоитальные секунды мы проводим молча, он лежит на диване, свесив с него левую ногу, я сижу на полу возле его левой ноги в узком пространстве между диваном и кофейным столом. — Что теперь будешь делать? Теккен на PSP? — Не, мне полуголых мужиков пока хватит. А у тебя же через пару месяцев стажировка заканчивается? — Да, через пару месяцев. — В Америку улетишь? — У меня не так много вариантов. Или ты хочешь подыскать нового сожителя? Попробуй повесить объявление в коридоре, я слышал, помогает. Романенко тянется ко мне своей ладонью и ерошит мои волосы, достает со спинки дивана мою футболку, по счастливому совпадению так и не запятнанную, и кидает ее в меня. Пока я ее выворачиваю и надеваю, он продолжает свою мысль. — Да не, я думаю, может с тобой в Бостон поехать. — В Бостон? — Да что-то думал я, думал, и решил, почему бы и нет. Левин, вон, к вам приехал, а я чем хуже? Да и мама не против будет. — Ты сдавал USMLE? — А что, там сложно? — Левин, по его словам, со 2 курса готовился. — Ну и задрот. Ну да ладно. А еще вот что думал. Возьмем отпуск недели на три за свой счет, поедем в Испанию, распишемся, а там я и на гринкарту подамся? У меня так знакомые лесбиянки в Лондон переезжали, одна по работе, другая по визе жены. А ты в Америку и без работы поехать можешь.Что, думаешь, не прокатит? — Думаю, после оргазма тебе в голову лезет всякая ерунда. Пожалуйста, давай обсудим все позже. — А я бы сказал не ерунда, а свобода. Знаешь, я чувствую себя самым свободным человеком на свете. — Звучит здорово. — Да чего ты такой нудный ни с того, ни с сего? Если не нравится, скажи прямо: “Глеб, мы хорошо общались, но иди к черту со своим Бостоном. Люблю Россию-матушку, жизнь не мила без церквей белокаменных и берёзок кудрявых”. — Дело вообще не в этом. Глеб, ты же сам знаешь, что говоришь обо всем с такой легкостью только потому, что уверен, что тебе не придется ничего делать. И USMLE, и Испания для тебя всего лишь теоретические возможности. А для меня это непростой выбор. — А, да? Ты такой проницательный. И как ты со своими способностями на психиатра не пошел?! Какие еще откровения Вы явите мне, доктор Ф.? — Я хочу спать. — Ничего себе! После этой перепалки мы берем паузу, я иду к кухонной зоне и умываюсь, а Романенко поворачивается на бок и смотрит на Игоря XV, а может за него, в черную пустоту московской ночи. Со стороны двора за нами подсмотреть не могли, обзор закрывают фикус и мониторы. Действительно, почему бы не выйти за него замуж? Мы с Романенко занимаемся сексом месяца три, а знакомы полгода. Не так давно он на все отделение прокричал, что я ему не мама, не жена и даже не подруга, умолял не лезть в его личную жизнь, выбежал в лифт чуть ли не в слезах. А ведь мы тогда уже трахались. Обиды я на него не держу, это был крик отчаяния: когда мы переспали в первый или второй раз, он спросил меня, как жить дальше будем, а я ушел от ответа тогда, ухожу и сейчас. Но разве с такими криками пересекают Атлантический океан? Самым свободным он себя чувствует, Романенко, король пиратов. А я вот чувствую себя самым уставшим. Кто бы, глядя на нас, сказал, что мы сойдемся характерами, а оно вот ведь как — без пяти минут под венец идем! Не пятилетка за четыре года, а целая жизнь за полтора месяца. И где гарантии, что через полтора месяца на смену жизни со мной не придет жизнь с кем-то еще? Да и USMLE устроен так, что его нельзя сдать меньше, чем за два года, просто по расписанию не выйдет. Мог бы хотя бы по форумам поискать для приличия. Агрессии у меня много, а боевого настроя нет. С такими качествами мне только в защите и играть (да и е****** мне теперь только в защите). Вот и сейчас молча жду, пока Романенко скажет что-то обидное. Давай, милый друг, я весь во внимании. — Знаете, в чем моя проблема? Когда мне было 6 лет, папа улетел работать в Нью-Йорк, а мне они с мамой сказали об этом за три дня до его отъезда. На самом деле они тогда уже развелись, но эта тайна открылась мне только через полтора года, когда мама впервые привела домой Быкова. Представляете, доктор, какая это была для меня травма! Вот так у меня и возникли так называемые проблемы с гомосексуальностью: не могу отдаться мужчине, постоянно жду, что скоро он с***** от меня в Америку. — И какие чувства вызывает у Вас эта мысль? — А как Вы думаете, доктор? От мысли остаться один на один с Быковым и мамой я чувствую необъяснимую легкость. — В таком случае, может быть, этого мужчину пора отпустить? — Доктор, доктор, отпустить было бы очень легко, но есть еще одна проблема. У меня ужасно высокое либидо, невероятный секс-драйв. Понимаете, о чем я, доктор? Я хочу вы***** Вас прямо сейчас, пока Вы еще в России. — На второй раунд меня не хватит. — Ну, дорогой, раз не хватит, то проваливай. — Правда отпустишь меня? — Только не говори, что ты снова поломаться решил. Давай-давай, Филя, уходи отсюда по добру, по здорову. — Я сделаю обход и вернусь. — Иди и делай, что хочешь. Мысленно поблагодарив его за великодушие, я выхожу из ординаторской и вижу Галю. Вот так удача! Все-таки Быкову до Павлова далеко. Не знаю, когда она сюда подошла, но по ее виду сразу ясно, что услышала достаточно. Галя была в отделении второй медсестрой после Любы, а теперь стала второй после Риты. Пару раз Романенко экзальтированно нашептывал, что Рита и Галя по-любому друг с другом спят, но, по-моему, они просто обе рыжие и худые. Галя стоит ошарашенная, перебирает пальцами край халата. Она смотрит на меня в упор, я бы отвернулся, но отступать некуда, путь в ординаторскую мне перекрыт. Я спрашиваю, как дела в отделении. Галя говорит, что на мне нет лица, я отвечаю, что не спал несколько дней. Сдерживаю порыв извиниться за то, что она услышала, и извиняюсь за то, что не сделал вечерний обход. Какого-то Трофимова стошнило на кровать соседа, но Галя уже все убрала, настоящая комсомолка. Кроме тошноты и небольшого повышения температуры, проблем не было. Обычное отравление. Я не знаю, что делать или говорить дальше. Перебираю в голове пациентов. Новикова из третьей восстанавливается после операции на сердце. Зачем-то предлагаю Гале пойти со мной на обход, шучу, что у меня от постоянного недосыпа скоро будет инсульт, она не смеется, я тоже не смеюсь, мы молчим, пока ходим от палаты к палате под жесткими лучами светодиодных ламп. В палатах я улыбаюсь пациентам, спрашиваю о самочувствии, измеряю температуру, надавливаю на живот, на грудь, и так далее. Все записываю в журнал. В общем-то эксцессов нет, вечер на удивление мирный. Паре пациентов нужно сбить давление, одному поднять дозировку обезболивающего, еще одной — заменить раствор в капельнице. Новикова из третьей палаты уже спит, поэтому мы молча проверяем пульс и давление, я кладу руку на лоб, лоб холодный, и мы с Галей ухолим из палаты. В коридоре я уточняю подробности про Трофимова еще раз и заношу их в журнал с остальными происшествиями. Заполнив все документы, робко спрашиваю, не пора ли нам пойти по своим делам, но Галя опять не дает увернуться. “Не хочешь поговорить о том, что произошло у вас в ординаторской?” Конечно, хочу, только не с тобой. Пытаюсь вывести Галю на три страйка. Попытка проваливается на уровне идеи, ведь какой из тебя питчер (или кэтчер), если твой кэтчер (или питчер) дуется на тебя в ординаторской. Какие вообще из вас бейсболисты, если вы оба дежурные врачи в московской городской клинике номер NN? И все же я пересиливаю себя и готовлюсь к игре. — Что тут обсуждать? Тебя интересуют подробности? — Может быть, ты боишься, что я растреплю обо всем девочкам? — Мне все равно. Если докажу, что была дискриминация на рабочем месте, смогу не сдавать отзывы Быкова и Анастасии Константиновны в отдел кадров бостонской клиники или сдам с комментарием о том, что доверять им не стоит. — Прогрессивно. — Да, в этом плюсы либеральных штатов. На самом деле я понятия не имею, что скажут в Бостоне, если я сошлюсь на гомофобию, объясняя, почему у меня отрицательные отзывы в России. Может, соберут голосование, на котором попечительский совет клиники решит мою дальнейшую карьерную судьбу. Может, придется подать на клинику в суд и воспользоваться законом, который запрещает дискриминацию уже не в России, а в Массачусетсе. Скорее всего всем, включая Быкова и Анастасию Константиновну, будет пофиг. В любом случае, Гале эта информация ни к чему. Она хочет поговорить о гомосексуальности и гомофобии, а об этих вещах я вру со знанием дела и без зазрений совести. Более того, она хочет взятку. — Конечно, придется потратить время и деньги на сбор улик и нотариальный перевод, поэтому самое время называть свою сумму. Сколько ты хочешь за свое молчание? Только назови в рублях, пожалуйста. — Давай тысячу. — Уверена? Нотариус в Америке дорого стоит, я бы на твоем месте попросил тысяч пять и решил, что с моей стороны это скромно. — А мне не нужны от тебя тысяч пять, да и тысяча не очень нужна. — А что тебе нужно? — Я простая женщина, мне нужно большой и светлой любви. Что, со мной? Что ты успела подслушать там, в ординаторской? А какой озорной огонёк в глазах! Все с тобой ясно, Галя, нравится честных людей загонять в ступор! Не зря Романенко окрестил тебя серым кардиналом сестринского ухода. На душе появляется такая легкость, что я думаю: если от Глеба у меня не останется ничего другого, этой легкости будет достаточно. — Аа, вот как... А что входит в твое понимание светлой любви? — А набросай-ка вариантов сам. — Ну, давай я попробую. Круиз на лайнере? — Пасс. — Поездка в Питер? — Думай еще. — Французский поцелуй в больничном дворе, а потом мы бежим из этой дыры? — Заманчиво, но нет. — Беремся за руки и говорим Рите, что я твой новый парень? — Ха-ха, да ни в жизнь! — Вообще-то обидно! Так, у меня кончаются идеи. Хочешь, мы распишемся, а потом ты подашься на гринкарту? Ее выражение лица меняется, и теперь мне ясно, Галя подслушала весь разговор между мной и Глебом. Наверное, подошла к двери, пока я ему отсасывал, а он был слишком близко к оргазму, чтобы следить за звуками в коридоре. Вместе с Галиным задором исчезает и моя легкость, и даже врать на любимую тему я не могу или не хочу. Поздравляю с хоум-раном. — Схема с Испанией реально работает? — Для США не работает. На федеральном уровне у нас не признают однополые браки, поэтому гринкарту Глебу не выдадут, хотя в моем родном Массачусетсе брак будет законным. Можно отправиться в Британию, например, или Канаду, но это значит повторение возни с бумагами, лицензиями, логистикой и так далее в двойном объеме. А в остальном у меня две опции: остаться с вами в Москве или вернуться в Бостон одному. — В Британию переезжать ты не хочешь? — А какой из меня тогда бостонец? А, забудь. Честно говоря, даже если бы схема работала, не уверен, что я бы ей воспользовался. — Глеб об этом знает? — Думаю, он догадывается. — Тяжело вам сейчас, наверное. После этих слов мне захотелось плакать, поэтому я и расплакался прямо там в коридоре. Расплакался от недосыпа и перенапряжения, и еще от того, что этих слов в Москве мне еще никто не говорил. Галя взяла меня под руку и увела в сестринскую, умыла мое лицо и заварила чайник какого-то сбора с лавандой. Хотелось рассказать ей о многом, но вместе со слезами меня покинули силы, и я замолчал. Если бы перед Галей сидел Романенко, они бы шутили и распивали водку, и к началу следующего дня такими темпами заработали бы еще одно ночное дежурство. А если бы Романенко сидел передо мной, он бы отвел меня в ординаторскую, уложил на диван, на котором чуть ранее мне мастурбировал, накрыл пледом, а сам бы сел на диван напротив и открыл фифу или теккен, боковым зрением наблюдая, как я погружаюсь в сон. Было бы намного лучше, если бы из ординаторской вышел Романенко, но я знал, что в сестринскую он не зайдет и меня искать тоже не будет. Галя не стала выгонять меня, поэтому я пролежал в сестринской до семи утра, спалось лучше, чем никак, но не хорошо. Я оставил Гале 5 тысяч рублей за airbnb в уникальном месте, она альтруистично отпиралась, но я в шутку сказал ей, чтобы сводила Риту в сауну, и Галя, потупив взгляд, забрала купюру. Я возвращался в ординаторскую, думая, что Романенко оказался прав, но я ему этого не скажу. Когда я вернулся, Романенко внутри уже не было, сегодня он начал работать удивительно рано.