Кошмарам нет конца.

Руки. Из темноты хватают руки. Костлявые, мясистые, детские, старческие, женские, мужские, разные. Пальцы вцепились в кожу по всему телу так крепко, что кажется, будто сейчас разорвут в один миг, не только плоть, Сашу сейчас всего разберут по кусочкам, не оставя живого места. Обладателей рук не видно, но он уверен – они улыбаются, счастливо смотря на его напуганное лицо. Где он? Саша не понимает. А руки продолжают больно сжимать плоть, надавливая всё больше. Откуда-то доносится шёпот, мерзкий гул, что заставляет вслушаться. Они обсуждают его, они осуждают его, они презирают его. Они смеются над ним. Неприятно, до ужаса неприятно, но это не пугает, как могло. Он всё-таки воплощение, за свою жизнь наслушался. Со временем руки слабеют, Саша вырывается и пытается убежать от этой темноты. Может где-то дальше будет свет. Запах, очень знакомый аромат. Александр помнит его, точно такой же был на балах. Он осматривает себя. Ребёнок. Саша в своём детском облике, во дворце, на каком-то мероприятие. Может... — Сашка! Ты почему убежал от меня? — этот голос нельзя перепутать ни с чем. — Пётр Алексеевич! Папа... — из глаз начинают лить слезы, Саша подбегает к императору и хватается за него, — Я... Я... — Ну чего ты, парадиз мой? — Пётр берёт ребёнка на руки, — Всё ведь хорошо, маленький. Я рядом, ты... Провалился. — Что? Пётр Алексе... — Саша поднимает глаза на чужое лицо, думая, что ему могло послышаться, но видит, что из чужих глаз, которые смотрят прямо на него, текут кровавые слëзы, уголки рта опущены вниз, — Отец... Что вы... — Провалился, Александр. Ты провалился как город, как воплощения, как правитель. Ты позволил Романовым сгинуть. Почему ты допустил это? Разве можешь ты продолжать называть меня своим родителем? В зале резко потемнело, но голоса людей всё ещё слышно. Его снова обсуждают, в этот раз ещë более мерзко обзывая, слушать всё неприятнее. Чудесный запах бала меняется на отвратительный, будто гнилые фрукты и овощи оказались здесь. Из темноты доносится стук чужой обуви. — Как же мне стыдно, Александр, за то, что я учил такого бездаря. Вы не достойны были появляться на этот свет, — Михаил Юрьевич из XVIII века, собственной персоной, только вот глаза выражают ещё большее презрение чем тогда, — Сколько людей погибло по вашей вине? Сколько пострадало? Александр? Посторонние голоса становятся всё громче, Пётр Алексеевич продолжает плакать кровавым слезами, крепко держа на руках, Михаил с каждым разом зовёт всё громче, запах сильнее впивается в нос. Саше кажется, что он начинает задыхаться: воздуха в лёгких не хватает, вздохнуть становится труднее. Он не придумывает ничего лучше, чем закрыть глаза и уши. Спустя несколько минут, происходит понимание, что его уже ничего не держит. Романов сидит на дороге, место кажется знакомым. Ну точно! Это Москва, Москва до пожара 1812. А он сам уже не ребёнок, теперь Саша находился в своём юнешеском теле. Он внимательно осматривается и видит в далеке силуэт. Красные одеяние, блондинистое каре... Михаил из того времени. Мужчина подходит всё ближе, на лице его спокойная улыбка и пустые глаза. Александр не может сказать ни слова от удивления. — Почему Вы это допустили, Александр, — мужчина достаёт из одежд спичку, которая загорается сама по себе, — Почему позволили мне сгореть? Спичка была сброшена под ноги Михаила, улыбка которого так и не слезла с лица. Романову хочется броситься вперёд, потушить огонь, что уже начал охватывать дорогого учителя, но его будто снова схватили руки, непозволяющие двинуться. Глаза тоже не закрываются, и приходится смотреть, как одежда портится, как со временем краснеет и чернеет кожа, и как Миша продолжает улыбаться. Запах жëнной плоти вбивается в нос. Через какое-то время всё сгорает без следа, а Саша так и остаётся сидеть с пустым взглядом, смотря на место, где горел его Первопрестольный, от которого остались лишь кости. — Алекс, — зовёт ещё один знакомый голос. Саша внезапно оказывается в какой-то тёмной комнате. Сил хватает лишь на поворот головы. — Ники... — последние Романовы стоят перед ним, и Саша уже примерно понимает, что сейчас будет. — Я ведь доверился тебе, —произнес Николай Александрович. — Александр Петрович, — обратился юный Алексей, — а мы заслужили это? Молчание с обеих сторон наполняет комнату тяжестью. Семья Николая вздыхает и... Выстрелы. Смысла сдерживаться нет, Саша начинает плакать. Не кричит, не всхлипывает, но из глаз текут слезы, и ноги к себе поджимает в попытке отстраниться хотя бы мысленно. В комнате всё темнее с каждым морганием... На лицо падают отросшие волосы, а на глазах очки. Александр предполагает, что он в XX веке, но, подняв глаза, видит людей и из XIX, и из начала XX, и из 40-х XX, и из 90-х того же века. Он их не знает. Кто-то плачет, кто-то смотрит с осуждением, кто-то ругает. Его обвиняют в смерти, разрушение семьи, голоде и много в чëм ещё. Сил уже даже сидеть нет, и Саша просто ложится, абстрагируясь от мира. Один из детских голосов становится громче, затмевая другие. Люди растворяются, но только детский голосок никуда не пропадает. Этот человек не осуждает, не ругает. Но бьёт по сердцу не меньше, если не больше остальных. Один из самых родных голосов... —Пап, давай ты перестанешь пить и мы пойдём гулять, — Саша видит на своих руках фиолетовые рукава, — или ты научишь рисовать... — в голосе мальчика начинают слышаться всхлипы, — ты только проснись, пожалуйста... Пап... А Саше хочется проснуться, вырваться из этого кошмара, не вспоминать того, за что стыдно до сих пор, но признавать нет желания.

***

— Саш. Саша! Александр! — Миша потряс Романова за плечо. Наконец проснувшись, Саша стал хватать в рот воздух. За окном уже рассвет, птицы поют, дует лёгкий ветерок. — Саш, ты кричал и плакал во сне. Что случилось? Что приснилось? — поинтересовался блондин, придвигая Александра ближе к себе, приобнимая. — Просто кошмар, милый... — чуть успокоившись проговорил Саша и поднял взгляд, — Я... Глаза напротив были красными. Птицами за окном были вороны. Ветерок превращался в ураган. А кошмар так и не закончился.